Громов ответил. В своем письме он уточнил номер камеры, в которой был заключен Бибиков. Но связываться со Степаном Орестовичем напрямую Крайнев поостерегся; Громову же терять было нечего: его и так схватили с поличным на границе (полный чемодан запрещенных цензурой книг!).

Савва увязал все глубже и делался все мрачнее.

– Ты, милый, не дури, – напомнил ему Крайнев. – И Евлампию Сидоровичу чтобы ни ни – наш с тобою уговор.

– Да как же это? – захныкал Савва. – Вроде бы с записочки началось, а ныне, выходит, дело отчаянное…

– Святое, – поправил Крайнев, чем еще больше озадачил Савву. Но, как ни странно, словечко это возымело словно бы какую то магическую силу. К тому же Громов свел его с одним разбитным надзирателем, согласившимся ему помогать: может быть, на миру и смерть красна? Но, пожалуй, Савву больше всего прельщали разноцветные бумажки кредитного банка, которые он по вечерам заботливо пересчитывал и складывал в потайную кубышку.

Почта работала исправно. Бибиков окончательно уверовал в задуманное и теперь только ждал условленного часа.

53

Прошло еще несколько дней.

Однажды ночью, когда Бибиков спал, дверь в его камеру отворилась; он вскочил: на пороге стоял Савва со связкой ключей.

– Пожалуйте в гости, барин, – сказал он и, неуклюже переваливаясь, тут же вышел. Шаркающие шаги его замерли в отдалении.

Бибиков торопливо оделся; в коридоре, отбрасывая на стены фантастические тени, горели газовые рожки, было тихо.

Спустившись по лестнице на первый этаж, Степан Орестович остановился перед камерой Громова. Дверь была приоткрыта, он вошел.

В камере, лицом к окну, стоял коренастый человек в арестантской одежде. На шум шагов он стремительно обернулся.

– Громов?

– Бибиков?

Человек шагнул навстречу Степану Орестовичу и крепко стиснул его руку.

– Садитесь и говорите тихо, – предупредил он, увлекая Бибикова к койке. – У нас мало времени, поэтому коротко изложу свой план. Окно налево в конце коридора выходит на Шпалерную; решетка легко вынимается, я проверил…

Он говорил окая, с приятным волжским акцентом.

– А дальше? – спросил Бибиков.

– Дальше совсем просто, – сказал Громов. – Владимир Кириллович ждет нас с санками во дворе напротив. Теплая одежда и паспорта при нем. Поезд отходит через час.

– А как же надзиратели?

– Нас хватятся только к утру… Ну, с Богом?

Бибиков кивнул. "Можно только позавидовать его деловитости и спокойствию", – подумал он. Громов выглянул в дверь и сделал ему знак приблизиться.

– Пора.

Они быстро вышли и свернули налево. Окно было расположено высоко, как и все окна в тюрьме, но рядом стоял табурет, на котором по ночам отдыхали надзиратели. Громов легко вскочил на него, несколько резких рывков – и решетка заскрежетала.

В коридор ворвался ветер, в черном квадрате окна засерело обложенное тучами небо. Шел снег.

Громов подтянулся и сел на подоконник.

– Давайте руку, – буднично сказал он…

Впоследствии об этом побеге напишут так: "Дерзкое предприятие. Несколько дней тому назад из Дома предварительного заключения, считающегося образцовой тюрьмой, попечителем которой является дамский тюремный комитет под председательством ее высочества принцессы Ольденбургской, бежали два опасных государственных преступника. Усыпив стражу и выставив решетку, они спустились на Шпалерную улицу, где их уже ожидали сообщники. Бежавшие скрылись в неизвестном направлении. Узнав о случившемся, шеф жандармов генерал адъютант Мезенцов сказал: "Вот плоды нашего легкомыслия и либерализма!" С этим его замечанием трудно не согласиться.