По дороге как то сразу и непринужденно образовались три группы: впереди шествовали Сидор Захарович в светло сером пиджаке и белой фуражке с увесистой тростью, украшенной серебряным набалдашником, и Ираида Сергеевна в чепчике и мантилье с обильными цветочками, ленточками и кружевами, с ними обе дочери, одетые не менее живописно; за ними – Зиночка, сын Докукиных, Алешка, и Анна, а уж позади всех шли, занятые беседой и словно бы не замечая никого вокруг, братья Третьяковы и Николай с Александром.

"Батюшка наш Михаил Захарович, должен вам сказать, был человеком не совсем обыкновенным, – говорил глухим голосом Павел Михайлович. – Систематического образования не получил, но мог вести беседу о чем угодно. Учился грамоте у голутвинского дьячка Константина, а объяснял, бывало, так: окончил Голутвинский Константиновский институт. Нас не баловал и с младых ногтей приучал к работе. Я, например, с пятнадцати лет вел торговые книги, и не без успеха…"

Тут, к месту, Сергей Михайлович вспомнил, как однажды, не спросясь у отца, купил себе щегольские ботинки, за что получил изрядную взбучку.

Перескакивая в разговоре с предмета на предмет, как то незаметно перешли на живопись, и Николай Григорьевич был поражен обширными знаниями братьев, касающимися в особенности старых голландских мастеров. Выяснилось, что в их доме в Лаврушинском переулке собрана богатая коллекция картин.

"Самого меня больше интересуют русские мастера, – словно бы оправдываясь, произнес Павел Михайлович. – Маловато, знаете ли, опыта и знаний – недолго и впросак угодить, подсунут какую нибудь подделку. Зато, скажу вам, из наших художников есть просто великолепные – и в цвете, и в композиции работают ничуть не хуже западных".

И он принялся рассказывать о своих приобретениях.

"А бывали ли вы на выставке Верещагина?" – вдруг поинтересовался Николай Григорьевич и был удивлен, когда Павел Михайлович остановился и пронизал его взглядом своих внимательных карих глаз.

"Что – понравилось?" – спросил он взволнованно.

"Мне кажется, все это очень достоверно. По моему, талантливый живописец".

"Вот, – обратился Павел Михайлович к брату и тут же снова повернулся к Столетову. – А вас то, вас то что привлекло на выставку?"

"Не только живопись. И не столько. Видите ли, по долгу службы мне предстоит в самые ближайшие дни отправиться в Туркестан".

"Понятно, – кивнул Третьяков и, нахохлившись, стал пространно и не очень кстати рассуждать о панславизме – совсем в духе Каткова, но запутался, махнул рукой: – Впрочем, вам, военным, все это виднее…"

Столетов промолчал. Младший Третьяков взял его под руку и, чуть поотстав, принялся расспрашивать о службе на Кавказе, о генерале Милютине, который в последние годы круто пошел в гору, а когда выяснилось, что Николай Григорьевич во время Крымской кампании сражался в осажденном Севастополе и первого своего Георгия получил еще солдатом за отличие в битве под Инкерманом, воскликнул:

"Позвольте, позвольте, а не встречались ли вы с сочинителем Львом Николаевичем Толстым, с его романом "Война и мир" мы только что имели счастье познакомиться?"

"Некоторым образом", – подтвердил его догадку Столетов.

"А уж это нечестно, Николаша, – упрекнул Александр Григорьевич. – Мне лично ты ничего об этом не рассказывал".

"Да все пустяки, – отмахнулся Николай Григорьевич. – С кем только ни сведет судьба, а после, если уж знаменитость, так тут же и едва ли не приятели…"

"Нет нет, – сказал Павел Михайлович, – просто так мы вас не отпустим.