Бибикову же некуда было торопиться, он наверняка знал, что крепости ему не миновать.

– Не позволите папироску? – попросил он.

Жандарм с готовностью щелкнул портсигаром.

Бибиков с наслаждением затянулся и прикрыл веки. Да, так все и было: первая встреча на улице Вавен, вторая – на Монмартре. Версальцы обстреливали холм из крупнокалиберных пушек.

"У нас нет снарядов, – сказал Домбровский, и это прозвучало как приговор. – Мы не продержимся здесь и часа".

Как всегда, подтянутый и чуточку щеголеватый, он объезжал на коне баррикады. Версальцы уже хозяйничали на Северном вокзале.

"Вы все еще здесь? – удивился он, увидев на позиции Бибикова. – Уходите немедленно".

Рядом разорвался снаряд – Бибикова с силой швырнуло на землю…

– Вы знаете, гравюры мсье Вакери произвели на меня неизгладимое впечатление, они чем то напоминают офорты позднего Гойи.

– Бросьте валять дурака, Степан Орестович! – не выдержал жандарм и, вынув из за обшлага мундира платок, вытер вспотевшую шею.

У него остался еще один козырь, и этот козырь был самым убедительным.

18

– Вот бумага, изъятая у вас на квартире при обыске.

– Что это?

– Собственноручный манускрипт Христо Ботева.

– Манускрипт Христо Ботева?

– Вот именно. Или вы с ним тоже незнакомы?

– Не имею чести знать…

– Тогда послушайте. – И, прокашлявшись, жандарм прочитал глухим, скучающим голосом: – "Символ веры Болгарской коммуны". Так, кажется, Ботев назвал сей примечательный документ?

Он мог и не читать, Бибиков помнил текст наизусть:

"Верую в единую общую силу рода человеческого на земном шаре творить добро.

И в единый коммунистический общественный порядок – спаситель всех народов от вековых страданий и мук через братский труд, свободу и равенство.

И в светлый животворный дух разума, укрепляющий сердца и души всех людей для успеха и торжества коммунизма через революцию.

И в единое и неделимое отечество всех людей и общее владение всем имуществом.

Исповедую единый светлый коммунизм – исцелитель всех недугов человечества.

Чаю пробуждения народов и будущего коммунистического строя во всем мире…"

– Только не подумайте, что мне доставляет большую радость читать эти мерзости, – сказал жандарм и через стол перебросил листок Бибикову.

Степан Орестович сделал вид, будто видит документ впервые и внимательно изучает его. "Все, от этого уже не отпереться, – думал он, – хранение нелегальной литературы, да еще такого содержания!.."

Жандарм удовлетворенно сложил руки на груди: кажется, этот фрукт теперь заговорит как миленький. А что ему остается?

Да, признался Бибиков, он читал стихи Ботева, но они были опубликованы в официальной печати. Вот это хотя бы:

О мать Отчизна, страна родная,

О чем ты стонешь, горюешь слезно?

Над чьей могилой проклятый ворон.

Смерть предвещая, прокаркал грозно?..

– Полно вам, Степан Орестович, – оборвал жандарм, – мы с вами встретились совсем не для того, чтобы услаждать себя изящной словесностью. Господин Чернышевский тоже писал романы, однако же был осужден как опасный государственный преступник…

– Выходит, любовь к Родине – государственное преступление? – усмехнулся Бибиков.