– Нет. Этот мне незнаком.

Капитан Сенит дал отмашку, и стражники убрали труп.

– Сделайте с него слепок и положите в хранилище, ага? – приказал он, вглядываясь в льющий дождь. – Вот что тут, сдается мне, было. На вашего сына напал приступ тоски по семейному очагу. Зная, что никого дома нет, он остановился и зашел сюда понюхать отцветшие, так сказать, маргаритки. И всполошил этот мешок с костьми, который грабил в этот момент ваш дом. Одно привело к другому, и правосудие пало на мерзавца до срока.

– Вы и впрямь так полагаете? – спросил отец.

– Именно так. – Улыбку капитана вполне можно было принять за доброжелательную. – К вашему счастью. Я бы сказал, что у вас перед сыном долг благодарности.

– Спасибо тебе, Гаррет, – пропел отец. – Уверен, вся семья не забудет, чем мы тебе обязаны.

– Ой, да мать же ж вашу, – перебил Вэшш. – Ты-то живой? Он тебя ранил?

– Я бодряком, – сказал Гаррет. – Только в моей старой спальне бардак.

– Посоветовал бы соль с холодной водой, – сказал капитан Сенит. – Смешать в кашицу. Убирает кровь только так.

– Теперь мне можно войти в мой собственный дом? – пробурчал отец.

Капитан Сенит махнул на двери, и отец с Сэррией прошествовали внутрь. Стражники уже снимали веревки и запихивали железные столбики в фургон. Толпа поредела, но покамест не рассосалась. Народ сомневался, что представление окончено. Вэшш прислонил ладонь к бедру Ирит, приглашая в дом, но девушка не пошла.

– Мама и Роббсон? – спросил Гаррет.

– В гильдии, заканчивают с документами, – сказал Вэшш. – Мы выиграли. Караван оправдан и чист.

Вопреки всему, Гаррет заулыбался:

– Поздравляю. Обоих вас. Приятно слышать. Только, пожалуйста, не надо стоять под дождем. Перемерзнете. Мы все перемерзнем.

Вэшш кивнул, но вместо того чтобы войти в дом, обхватил руками Гаррета в крепком сыром объятии. Больно было до жути, но Гаррет не отстранился.

В последний раз, когда непотребное поведение Теддан пресекла анахоретка из женской часовни, ей в наказание налысо выбрили голову. Намереваясь, как предполагала она, таким образом унизить негодницу. Отняли все ее прелестные локоны, как будто ее женственность крылась в них. И это оказалось обворожительно. Поначалу ее скальп почти онемел. Теддан то и дело водила ладонью по гладкой голой коже ради одной новизны ощущения. Затем, когда чудесные темные волосы начали заново отрастать, ее ждала сотня приятных сюрпризов: можно было сушить голову, вытирая ее всего двумя пальцами; одеяло не соскальзывало, когда укрываешься с головой; храмовые сквозняки дарили прохладу ее обновленной коже. Даже обряжаясь в бесформенную суконную накидку, она чувствовала себя немножечко обнаженной.

Анахоретка сказала, что Теддан родилась бесстыдницей, и, судя по тому, как та выразилась, предполагалось, что это плохо. Уединившись, Теддан с ней согласилась, правда в совершенно ином ключе.

И если выбритый череп был предназначен снизить ее сексуальную привлекательность для священников, то с этим тоже не справился.

Она была в общей молельне, выковыривала воск из подставок для свечей, когда ее нашел Хараль. Он притворился, будто обследует икону у алтаря – в данный момент Шау Дваждырожденного, хотя день назад это были Три Матери, – и Теддан притворилась, что не замечает его. Какая-то беда сутулила ему плечи. Как только он убедился, что в молельне больше никого нет, то сразу подошел к ней:

– Тебе нужно пойти со мной. Срочно, сейчас.

– У меня нет выбора? Мне такое не по душе.