— Так ты их спас или нет? — спросил Глеб. Почему-то ему казалось очень важным, чтобы не напрасно погиб такой страшной смертью этот простой и добрый парень.

Но ангел, кажется, придерживался другого мнения.

— Говорю же тебе — не знаю! — отрезал он.

Потом подумал и тихо добавил:

— Себя спас, это да…

Они еще долго шли молча. Наконец впереди показался странный мерцающий свет, словно окно образовалось в плотной облачной пелене и оттуда видно солнце…

— Все, тебе пора. Дальше придется одному.

Ангел чуть сжал его плечо. В этом движении было сочувствие — простое, человеческое… Не воздаяние за грехи, не особая, небесная справедливость, даже не всепрощение любящего существа, а просто сочувствие — держись, мол, мужик…

— Прощай.

— И ты прощай! И… Спасибо тебе за все.

Ангел чуть подтолкнул его вперед, и Глеб почувствовал, как летит по узкому извилистому тоннелю. Это путешествие было долгим, очень долгим… Тело изгибалось, выворачивалось в невероятных позах, словно приобретя нечеловеческую гибкость, и Глеб уже думал, что это никогда не кончится! Наконец словно чья-то сильная рука встряхнула его, как щенка за шкирку, Глеб вздрогнул… И открыл глаза.

Очнувшись, он увидел над собой серый потолок в разводах. «Наверное, это больница, реанимация… Значит, все-таки жив!»

Глеб не мог ни двигаться, ни говорить — из горла торчала какая-то трубка, и воздух проходил в легкие словно под давлением. Было очень унизительно лежать вот так, словно насекомое под стеклом, насаженное на булавку…

Но вместе с тем была радость. Радость от того, что ему дан еще один шанс совершить то, что должен, ради чего он когда-то родился на свет, и, может быть, когда-нибудь его еще пустят в рай!

Глеб лежал беспомощный, искалеченный, прикованный к больничной койке — и плакал от счастья.

Сейчас

— С тех пор у меня есть надежда… — Глеб улыбался, но его глаза подозрительно блестели, — надежда, что туда меня еще когда-нибудь пустят. Живу, работаю, делаю, что могу… Только очень боюсь, что не успею, — со вздохом признался он.

— Ты вернулся к стихам? — спросил Алексей.

— Да. Теперь я знаю, что талант — не дар, а долг. Приходится отрабатывать!

— Печатаешься?

— Нет, — он покачал головой, — за стихи по-прежнему не платят, и даже просто так издавать их никто не хочет. Неперспективно!

Глеб произнес это без всякой горечи. Видно было, что время погони за успехом для него прошло.

— Но это не имеет никакого значения. Жаль только, что я слишком поздно это понял… Теперь мои возможности весьма ограниченны, а я еще так много хотел бы увидеть! Например, в Эрсилдун съездил бы непременно. И на Урал, где Аркаим. И к пирамидам инков. Да мало ли что еще! Но увы… Это невозможно.

Он лукаво усмехнулся, чуть прищурив глаз.

— Леша, я все вижу, твои мысли отражаются на лице слишком явственно! Не надо хвататься за бумажник, оставь свою благотворительность для сирот. Как видишь, материальная сторона моей жизни неплохо устроена. А дать большего ты мне все равно не сможешь.

— Как же вы… то есть ты… можете работать? — спросила Зойка.

Глеб протянул руку и, не глядя, достал с полки книгу в бумажном переплете.

— Вот. Позвольте представить, Говард Лэнгдон! Кормилец и поилец, можно сказать. Слышали, наверное…

Гости удивленно переглянулись. Еще бы не знать! Имя этого супермодного писателя у всех на слуху, даже у тех, кто никогда не прочитал ни одной книги.