Вечерело. Он шел по улице, вдыхая чистый морозный воздух, а в душе не было ни-че-го — ни злобы, ни радости от свершившейся мести, ни даже простого удовлетворения от того, что эта мразь больше не будет ходить по земле. В душе была только огромная, бесконечная усталость… И пустота, которую теперь уже ничем не заполнить.

Вернувшись домой, Влад опрокинул полный стакан водки и, не раздеваясь, упал на кровать. Проснувшись среди ночи, он выглянул в окно. Ночь была морозная, ясная, светила луна, снег переливался и сверкал, словно алмазная пыль. В мире было удивительно тихо и красиво, но красота эта была какая-то чужая, словно на картинке.

Только сейчас Влад окончательно понял, что теперь он один, совсем один на свете и жить ему больше, в общем-то, незачем. Залпом, прямо из горлышка, допил все, что осталось в бутылке, и снова завалился спать.

И потянулись долгие, пустые дни… Поначалу Влад еще ждал, что за ним придут.

Почему-то он не боялся этого и к собственной дальнейшей судьбе относился равнодушно. Ну, посадят — значит, так тому и быть! Отца только жалко.

Но обошлось. Проходили дни, недели, месяцы, а Влада никто не тревожил. Видно, не очень-то старались доблестные органы… Правда, и легче не становилось. Он ел, спал, «бомбил» иногда на отцовской «шестерке», когда уж очень нужны были деньги, и каждый час, каждую минуту ощущал противную сосущую пустоту где-то в глубине своего существа. Все чаще по вечерам он напивался в одиночестве, сидя на кухне.

И все чаще ему хотелось просто выпить бутылку водки, разогнаться как следует и врезаться в столб или бетонную стену.

Все изменилось в пасмурный и дождливый день, когда Влад, заглянув в нижний ящик серванта, обнаружил, что денег на жизнь почти не осталось. Выходить из дома ужасно не хотелось, но что ж поделаешь! Деньги-то все равно нужны.

Ему не везло. Дождь разогнал всех прохожих. Тщетно колесил он по улицам, но так и не подобрал ни одного пассажира. Влад уже потерял всякую надежду хоть что-нибудь заработать и хотел было поворачивать к дому, но тут за пеленой дождя заметил долговязую фигуру в потертом кожаном плаще. Он еще удивился: охота же людям по ночам бродить, да еще в такую погоду! Даже жалко стало этого чудика.

Влад затормозил рядом с ним, мигнул фарами, посигналил…

— Эй! Тебе куда?

Прохожий обернулся. В свете уличного фонаря Влад увидел худого, костлявого парня, — наверное, своего ровесника или чуть старше.

— На Ленинградский… Только у меня денег нет.

— Ладно, все равно садись.

— Спасибо!

В салоне Влад оглядел своего пассажира — и тот ему совсем не понравился. Волосы длинные, почти как у бабы… Гомик, что ли? На всякий случай он отодвинулся подальше, чтобы не задеть ненароком.

Но пассажир не пытался заговорить с ним и даже не смотрел в его сторону — молчал и думал о чем-то своем. Влад щелкнул кнопкой магнитолы. Там была только одна кассета — заветная, с афганскими песнями. Ничего другого он не слушал принципиально — тухлая попсятина раздражала безмерно, а шансонный надрыв и блатные три аккорда казались фальшивыми. Разве стоят сочувствия страдания каких-то уголовников, если на войне погибло столько хороших, настоящих ребят?

Влад как будто снова ощутил себя там, на выжженной чужой земле, среди гор и песков, где стреляют из-за угла, где каждый камень таит опасность и никогда не знаешь, удастся ли дожить до следующего утра.

Было, было и такое… Приходилось отправлять на родину тяжелый страшный груз 200.

И разве сам он не выжил лишь чудом? Тогда они так мечтали о том, чтобы вернуться домой… Казалось, больше и не надо ничего! Так почему же теперь кажется, что только там он и жил, а теперь остается только доживать?

Песня кончилась, и голос из динамика запел другое:

Этой песни Влад не любил.