* * *

– Я бы предпочел, чтобы ты не ездила, – сказал Маркос, и Людмила знала, что он знал, что говорить это ей бесполезно, что Веррьер с такой миленькой рощицей, где она однажды бродила с Андресом, что for ever [126] Веррьер, блуп, я еду с вами, Маркос / Ладно, запретить тебе я не могу, но только остальные дурехи восстанут все как одна, уж я‑то их знаю / мы приготовим вам обед и будем следить за гигиеной и приличиями / Боюсь, детка, что у вас не будет времени на это, все дело надо провернуть ровно за двадцать четыре часа после того, как мы захватим Гада, вы едва успеете отличиться, приготовив несколько бутербродов / Ты с чем любишь, с мортаделой или с паштетом / Мне все равно, зато Люсьен, наверно, догадается прихватить пару бутылок / Маркос, я вижу, ты еще не вполне оправился от удара / Ты, полечка, еще говоришь о том пинке, после того, что со мной вытворяла / Ох / Что слышишь / А я‑то какова, синяки кругом да засосы, уж не говоря о кругах под глазами /

– Говорит Каналь, – сказал Гомес, по телефону употреблявший псевдоним, словно его собственная фамилия недостаточно его защищала.

– Говори.

– Ламарку убили.

Шале принадлежало матери Люсьена Вернея, даме, которая в данный момент проходила, как каждые полгода, свой курс лечения на водах в Руане; чтобы подготовить необходимое, времени у Люсьена было с избытком, Маркос в темноте произвел осмотр местности, Патрисио тоже походил вокруг, дабы, по выражению знатоков, определить параметры. Ближайшие соседи, все – скучающие пенсионеры, находились в двухстах метрах, за полосой кедров; с парижского шоссе вы сворачивали на дорогу, ведущую в деревню, затем по улочкам вверх и вниз, пока не упрешься в рощу, там дорожка, на которой машина едва умещалась, поворот направо, и вот, меж сосен, шале, обнесенное деревянным забором, и всего с двумя входами. Еще в Париже было решено число участников операции ограничить до минимума, because пенсионеры от скуки, возможно, приглядываются к соседям, однако вскоре выяснилось, что менады требуют такого, чего ни Оскар, ни Гомес, ни Патрисио, ни теперь уже Маркос, медленно вешавший телефонную трубку и глядевший на Людмилу, не могли отвергнуть или запретить, в Буче не было дискриминации, так почему же менадам не поехать и не приготовить бутерброды, хотя холостяки – не зря они были французы – выразили решительное неодобрение, выслушанное остальными с полным равнодушием. Пусть приезжают, сказал наконец Ролан, будет как в воскресенье на стадионе. А теперь вопрос, как быть с тобой, сказал Маркос, и начал доставать сигарету, словно ему было трудно продолжать, как быть с тобой, полечка?

– Что случилось? У тебя такое лицо.

– Оно не раз было таким за эти два года, старушка, и, вероятно, еще и впредь будет раз‑другой.

– Скажи, что случилось, – попросила Людмила. Так же Оскар и Эредиа, обговаривая последние детали Веррьера, глядели на Сусану, в чьей руке, печальная, как она сама, вялой тряпочкой повисла «Монд».

– Ламарку убили, – сказала Сусана, настроившись на то, чтобы переводить без скорбных комментариев, – бразильские власти официально сообщили о смерти революционного главаря.

– Прости меня, если я скажу, что не знаю, кто он, – сказала Людмила, – но я это вижу по твоему лицу. Прости меня, любовь моя.

– Не может быть, мать твою блядскую растак, – сказал Эредиа, выхватив у Сусаны газету и тут же ее возвратив.