|
Девять тысяч париков, рука Оскара, гладящая натуральные волосы Гладис, девять тысяч париков, мама родная, Моника интересуется подробностями, грузовик захватить это ерунда, сказал Оскар, главное, тайно переправить парики, ба, они, наверно, наняли девять тысяч лысых,
и те прошли гуськом через границу, в Мар‑дель‑Плата студенты устроили шумную манифестацию в центре города, Сусанита, переведи мсье‑дамам, мне не хочется, брось, ты же у нас добрая и безотказная, и мы знаем, что ты нас любишь, две пули в голову, Сильвия Филлер, револьвер калибра сорок пять миллиметров, восемнадцать лет, студентка архитектурного факультета. Веселенькая ваша газета, сказал Люсьен Верней, о да, старик, насчет таких дел, париков да пуль в голову восемнадцатилетней девушке, мы у нас в стране отличаемся. Говорите потише, черти, сказал Люсьен Верней, у пенсионеров уши ловят ультразвуки, я не доверяю даже кенарю моей мамаши. Потому‑то, видно, он у тебя чуть не задохнулся, сказала Моника, я же видела, ты, варвар, накрыл клетку покрывалом. Сильвия, подумал Оскар, и ему захотелось рассказать Гладис, но лучше не надо, Гладис дремала, сладко посапывая, под рукой, тихонько гладившей ее волосы, Сильвия, такое обычное имя, восемнадцать лет, две пули в голову, среди девчонок, ошалевших от полнолуния и карнавальных балов, возможно, тоже была какая‑то Сильвия, статистически это более чем вероятно среди ста пятидесяти девчонок, прыгающих через ограду, подожди, Сильвия, дай руку, Сильвия, не оставляй меня одну, и бутылочные осколки впиваются в ладонь, топот копыт все ближе, Сильвия, Сильвия, как все сходится, сближается. Буча и здесь, и там, в Веррьере или Ла‑Плате, Гладис и Сильвия, все это Аргентина для Оскара, с закрытыми глазами гладящего теплые волосы, загребли девять тысяч париков, Яра Явельберг покончила с собой, револьвер сорок пятого калибра, шумная манифестация в центре города, Мардельплатамардельрио‑делаплата, э нет, возмутился Оскар, резко поднимаясь, если я сейчас усну, я упущу главную драку, уже полдесятого, че. Но прежде чем идти готовить себе еще чашку растворимого кофе, можно еще подумать, даже понять эту смесь образов, сливающихся воедино, Сильвия, и Гладис, и Яра, бунт девчонок и столь далекая Буча, даже гриб внезапно обрел смысл, дико абсурдное требование раввинчика, чтобы относились с почтением к тому, чего Люсьену Вернею не понять никогда, однако Люсьен, возможно, в свой черед включен в систему, о которой никто не знает, даже он сам, и повинуется неосознанным велениям того, что он считает чистым, и практическим, и диалектическим разумом, девять тысяч лысых медленно дефилируют и выходят уже в париках, ну нет, довольно, черт возьми, если я усну, это, ей‑богу, будет глупо, разве можно так дожидаться Гада. Разбуженная его внезапной решимостью, Гладис по‑кошачьи уютно глянула на него, ты меня испугал, нельзя так будить людей, сперва гладишь, ласкаешь, потом вдруг вскочил. Все они такие, сказала Сусана, театральным жестом поднося им тарелку с бутербродами. Заткните себе рот, приказал Люсьен Верней. Это лучше всего получается, когда он полный, заметила Сусана, а вот идет Людмила и несет кофе, пей не хочу, никогда еще не бывало такого праздника в этой суровой, унылой стране.
* * *
На некоторых страницах книги Мануэля царит достойный сожаления беспорядок, со всех сторон Сусане передают вырезки, и она наклеивает их с усердием, которое не ценит педантичный мой друг, однако Гомес и Маркос и даже он сам в конце концов признают, что в этом собирательстве наудачу ощущается достаточно ясная линия, если Мануэль когда‑нибудь сумеет пользоваться комильфо своим органом зрения. Наклеивай сообщения подряд, без разбора, фыркает Эредиа, в конце концов малыш научится складывать два и два, вечно поддерживать его подпорками тоже не дело, прости, Господи. После чего Сусана яростно нажимает на тюбик с клеем и получается, что
|
