Я не нашелся, что сказать. Боль в моей груди переросла в нечто новое. Теплящееся надеждой. Сладостно-приятное. Я протянул Эстер носовой платок. Один из отцовских. Я не смог расстаться с его чертовыми носовыми платками и с похорон носил один в кармане. Эстер взяла его и приложила к лицу.

– Это уже во второй раз сейчас, – сказала она с брезгливостью в голосе. – А вообще я не плачу. Никогда. Не плачу и не засыпаю в присутствии посторонних людей. Даже в машине, даже уставшая. Что-то я перестаю себя узнавать. – Оценив иронию собственного признания, Эстер рассмеялась, продолжая вытирать щеки.

Я не стал ей подсказывать, что впервые в своей жизни она начала понимать, кем являлась на самом деле.

– А знаете, Бенни… Я ведь пришла вчера к вам домой, чтобы вас утешить. Я понимаю, что не преуспела в этом. Наговорила лишь какие-то нелепости… о том, что нужно записать наши песни. Но я не с этой целью к вам приходила. Я хотела убедиться, что вы в порядке. Показать себя вашим другом. Но у вас это получается гораздо лучше…

– Что?

– Быть другом. Заботиться о людях. – Эстер махнула в мою сторону отцовским платком. – Вы очень чуткий человек.

– Вовсе нет.

– Да.

Я не стал дальше спорить с Эстер, но она ошибалась. Я заботился только о себе. Всегда. Я думал лишь о собственной персоне и считал свои нужды и потребности важнее нужд и чаяний других людей. Я никогда не был ни хорошим сыном, ни хорошим внуком, ни хорошим племянником, пи хорошим Другом. Я был хорошим музыкантом. И только.

Не услышав от меня возражений, Эстер сложила носовой платок, но из руки не выпустила, как будто допускала, что он ей снова потребуется. И сменила тему разговора:

– Я всегда терзалась вопросом: почему мама относилась ко мне иначе? Нет, она никогда не обращалась со мной плохо. И не была со мной груба. Но она не выказывала мне такой любви, какую проявляла к братьям. Я думала, это все в моей голове. Что я слишком чувствительна. Требовательна. А теперь мне кажется, что я всегда была мишенью для шуток, понятных всем, кроме меня. Мне надо было узнать правду. Теперь я это сознаю… Мама никогда не поминала отца плохим словом. Никогда его не винила. Наверное, деньги помогали, – кисло ухмыльнулась Эстер. – Она говорила мне, что отец оставил ее с мешком денег и запиской. – Эстер пожала плечами так, словно для нее это было уже неважно; но я-то знал, что это всегда будет ей важно. – Мне казалось странным, что она так сильно любила отца и так хорошо отзывалась о нем. Несмотря на то, что он ее бросил. Теперь я понимаю. Он ее не оставлял. Он лишь оставил ей меня…

Мне захотелось защитить Бо Джонсона, но я смолчал. В голосе Эстер не слышалось ни жалости к себе, ни обвинений; и я позволил ей выговориться.

– Деньги, впрочем, мать волновали. Она всегда хвалилась или заостряла внимание на том, что нам хватает средств на пропитание и все счета оплачены. Мать занималась глажкой и перешивом и подгонкой одежды, но это не была высокооплачиваемая работа. Она очень боялась, что деньги перестанут приходить. И были месяцы, когда они действительно не приходили.