Мы управились с «Цыпленком» за двадцать минут, Эстер записала слова в блокнот построчно, и мы перешли к следующей песне – о сердцебиении, как описала ее Эстер. Подумав, мы решили ей дать другое название: «Давай скажем друг другу ’’Привет”».

– У этой песни должен быть характерный ритм – сердечный. Та-там, та-там, та-там, – сказал я.

Послушавшись, Ли Отис задал ей пульс своими палочками. И мы с Эстер исполнили ее в точности так же, как спели перед тем, как я ее поцеловал. Я не осмелился даже взглянуть на Эстер, но моя грудь при воспоминании об этом полыхнула жаром.

Мы попробовали еще один вариант, но к тому моменту, как мы дошли до припева, стало очевидно: нужны духовые.

– Два сердца в такт стучат в груди, – взвыла Эстер, придав фразе восходящую интонацию.

И я ответил так, словно мы, взобравшись на гору, покатились с нее вниз по другому склону:

– Привет! Прощай! Не уходи!

– Два сердца в такт стучат в груди, – повторила Эстер, выравнивая тональность.

И Мани, осознав концепцию, вступил вместе со мной в ответ:

– Привет! Прощай! Не уходи!

– Едва уйдешь ты, слышу вновь: не покидай меня, любовь! – примирительно пропела Эстер, записывая одновременно слова.

Девушка ничего не забыла. Ее память меня поразила. Я ощущал себя без пианино как без рук, и вдохновение не спешило ко мне, как обычно. Но Эстер буквально чуяла мелодию. И когда я терялся, пытаясь услышать ее в голове, она подкидывала мне строчку, а Мани и Элвин каждые десять секунд вставляли свои две копейки.

Настойчивое напоминание Арки о ящике Пандоры навело меня на мысль сочинить песню и о нем. А у Мани была готова композиция в стиле Чака Берри «Танцующие туфельки», отлично демонстрировавшая его мастерство гитариста. Подправив слова и усовершенствовав музыкальные фразы, мы получили совершенно новую, оригинальную песню, напомнившую мне о привязанности Эстер к туфлям на каблуках. Мы дали ей название «Босиком».

А у меня был номер под названием «Холод». В свое время я отдал его Рою Орбисону, но он не выпустил его отдельным синглом, и я все еще обладал правами на это сочинение. В версии Орбисона тон задавала гитара, а я сделал эту песню чуть менее проникновенной и добавил чуть больше бита, подстроившись под Эстер. К тому времени, как мы подъехали к Питтсбургу, у нас было готово и записано на бумаге девять песен.

– А о чем была та, другая песня, о которой ты упомянула? Что-то о темном сердце? – спросил сестру Элвин.

Я взмолился, чтобы Эстер сохранила эту песню в тайне. Она была слишком личная. Слишком персональная, и мне не хотелось, чтобы Мани дотянулся с заднего сиденья до моей шеи и придушил меня.

– Давайте не будем ее трогать, – запротестовал я, но Элвин не отступился.

– Все песни не могут быть в быстром темпе. У нас есть «Берегись», но это не любовная песня. Нам нужна баллада. Что-то в стиле «Плэттерс». Подо что люди могли бы медленно танцевать.

– Я хочу послушать «Темное сердце», – уперся Мани.

– Я не помню слова, – попытался отвертеться я.

– Врунишка, – тихо сказала Эстер.

– Бейби Рут! – предостерег я ее.

– Я тоже хочу послушать, – подал голос Элвин.

Я отказался петь, и Эстер милостиво придержала язык. Но когда ребята снова задремали, она запела, и «Темное сердце» превратилось в нечто большее, чем те несколько строчек, которые мы сочинили во время танца.

– Из-за вас двоих нас убьют, – пробурчал с заднего сиденья Мани, удивив и меня, и Эстер.