– Грядут рождественские праздники. Традиционно поначалу бывает затишье, а потом – на Рождество – все приходит в движение. У нас запланировано множество концертов, но студийное время не так сильно забито, – начал Берри. – Так что девять-десять дней для записи мы сможем выделить.

– Это все, что нам нужно, – сказал я, пытаясь не показывать своего облегчения.

– Но это не все, что мне нужно, – откровенно признался Берри. – Я хочу, чтоб на этом альбоме значился «Мотаун». Я готов продвигать все что угодно, лишь бы лейбл развивался. Моя студия звукозаписи будет доступна вам две следующие недели. Вы можете работать даже по ночам, если нужно. Но я хочу, чтобы лейбл «Мотаун» стоял на конверте.

– Нет, Горди, нет. Я заплачу тебе за время записи большие деньги. Только не это, – сказал я.

Плечи Эстер под моими руками напряглись, и я легонько сжал их, словно извиняясь.

– Я всегда знал, что ты – находка. Это мне следовало бы заплатить тебе за продвижение пластинок «Мотаун». Черт! Я же пытался в свое время нанять тебя на работу! Я знаю твою подноготную и твое окружение.

– Дело не только в цвете кожи. Тут и криминал, и политика, и секс. Да все, что не так с этим миром, – возразил я.

– Думаешь, я не знаю, что не так с этим миром, Ламент? – фыркнул Берри. – Я хочу, чтобы на твоем альбоме было написано: «Мотаун».

– Я уже обращался к одному независимому производителю винила. Парень согласился записать для меня несколько синглов. Так вот, его мастерская сгорела дотла.

– Мы не штампуем копии здесь, – отмахнулся от моего предостережения Горди. – Я только что подписал контракт с «Саузерн Пластике» в Теннесси. Они готовы выпускать все пластинки «Мотаун». И кого-кого, а «Саузерн Пластике» никто не спалит. Иначе об этом узнает весь мир и тем, кто это сделает, будет, мягко выражаясь, неловко. Это маленькие фирмы можно сжигать, и на это никто не обратит внимания.

– Они могут превратить в пепел вашу студию, – сказал я.

– Никто нас не испепелит, – вмешалась миссис Эдвардс. – Но, по-моему, вам лучше рассказать нам всю историю. С самого начала.

И я рассказал, а Эстер периодически добавляла комментарии. В подробности я не вдавался и о дяде или своей семье говорить не стал. Упомянул лишь о дружбе отца с Бо Джонсоном. Глаза обоих Горди расширились, когда мы с Эстер произнесли имя Рудольфа Александера. Но когда все было сказано, они выглядели скорее заинтригованными, нежели напуганными.

– Тогда на кой черт ты все это делаешь, Ламент? – удивленно спросил меня Берри, и Эстер снова напряглась.

Она держалась пугающе спокойно и тихо, позволяя мне вести беседу, но разговор принял до боли личный характер.

– Ты когда-нибудь кого-нибудь любил, Берри? – отбросив всякое лукавство, спросил я.

– Да. Любил. И люблю. Многих людей.

– А я нет, – помотал я головой.

Берри пристально посмотрел на меня, ожидая продолжения.

– Я любил своего отца. Но его больше нет. И я люблю Эстер Майн. И все. А на всех остальных мне глубоко плевать.

– Вот ты, значит, каков! Сукин сын с ледяным сердцем? – сказал Берри, хотя при этом он улыбался.

Но улыбка исчезла с лица Горди, когда он произнес:

– Я очень сожалею о кончине твоего отца, Ламент.