— Велейская волость не только не принесла казне прибыли, в расчёте на которую вам полотняную фабрику построили и плугами — боронами наилучшими снабдили, но и убыток большой нанесла. Двести одну тысячу вы казне задолжали! Оттого и сердит на вас государь!

— Неправда! — раздался выкрик из второго ряда.

— Ксенофонт Никитич, вы же должны знать точную сумму долга? — задал я провокационный вопрос хитровыделанному голове, — Назовите её выборным.

— Кхм, — прокашлялся голова, видимо для того, чтобы его голос звучал так же уверенно и громко, как мой, — Долг за волостью действительно есть и он составляет двести одну тысячу триста двадцать восемь рублей шестьдесят девять копеек.

— Так чтож ты раньше-то молчал, Ксенофонт Никитич! — в сердцах выкрикнул представительный старец, сидящий прямо передо мной, — До какого позора нас довёл! Сам царь — батюшка на нас осерчал и словно батрака — бедоносца в чужие руки отдал!

Эх, как уездного голову-то перекривило… Очень на то похоже, что-то у него не так пошло, как задумано было.

— Если вопросов больше нет ни у кого, — показательно посмотрел я на выборных, не наблюдая леса рук, — То я продолжу. Как крепостные вы мне не интересны. Заканчивайте с урожаем и выплатами в казну, а потом мы размежуем участки и я отправлю большую часть из вас на оброк, но я это лишь так назвал, чтобы понятно было. На самом деле платить вы мне станете за аренду земли.

— И сколько же? — раздался уже почти знакомый голос из-за спин.

— Встань уже, чтобы я тебя увидел, — ухмыльнулся я в ответ, глядя в сторону нарушителя дисциплины.

Не сразу, но невысокий косматый мужичок всё-таки поднялся с места.

— Как зовут?

— Ну, Иван…

— Просто Иван?

— Иван Васильевич Сироткин, староста я из Бабино.

— Хорошее название, — хмыкнул я в ответ, поймав взглядом смешки в бороду от нескольких мужиков, — Обязательно вас навещу. А на вопрос отвечу — ровно столько, сколько сами назовёте.

— А ежели я одну копейку назову? — осклабился мужик.

— Значит без земли останешься, только и всего, — развёл я руками. — Для непонятливых, объясню. Зимой землемер нарежет участки, примерно равные, и учтёт, чтобы удобно было их обработать, а потом я их на торги меж вами поставлю. Кто больше оброка с участка, скажем, десятин в восемь — десять, мне предложит, тот и будет там хозяйствовать.

— А ежели я два участка захочу? — задрал нос мужичок.

— Так торгуйся, кто же тебе не велит. Кстати, оброчные смогут себе вольную выкупить, если захотят. На этот год, полагаю, рублей пятьдесят серебром за ревизскую душу и по двадцать за остальных, будет довольно. Но только, если всей семьёй выкупаетесь.

— А те, кто под оброк не попадёт? — догадался-таки поднять руку ещё один.

— От выработки будет зависеть, — демонстративно почесал я затылок, — Тем, у кого заработок высокий будет, вольную я без денег лет через пять выпишу, а остальным попозже.

— Врёшь ведь, барин! От крепости нас освободишь, а сам с кем останешься? — победно вскрикнул Сироткин, словно его вдруг что-то озарило.

— А куда ты от меня денешься? В город уйдёшь, чтобы лёгких денег поискать? Так не найдёшь, сразу тебе говорю. Всё, что заработаешь, на жильё и питание потратишь. Сейчас у тебя и изба с печью, и жена под боком, и сам с голоду не пухнешь. В городе этого не будет.

— Я одного не понимаю, Ваше Сиятельство, — приподнял руку тот старец, который на Ксенофонта недавно окрысился, — А вам-то что за прибыль с нами возиться? Я и так и этак прикидываю, и не выходит никак, что вы свой капитал сумеете вернуть.