– Нет, только не сейчас – ведь она снова в положении. Но две его прежние жены мертвы, и он – жестокий человек...

Мэри бросила на него взгляд, который был красноречивее всяких слов: видишь, что бывает с женщинами, имевшими глупость выйти замуж? Джон печально улыбнулся и, держа поводья одной рукой, другую протянул к Мэри вверх ладонью:

– На кого может подняться эта рука? – Мэри почувствовала, что губы ее непроизвольно складываются в улыбку, и, желая скрыть столь постыдную слабость, вонзила шпоры в бока Хаулета и пустила коня в галоп. Тропинка была крутая и каменистая, и вскоре их спуск превратился в безумную, захватывающую дух скачку – опасность кружила им головы, пьянила и манила... Взволнованные собаки с оглушительным лаем кинулись вслед, спеша к ручью, бегущему по каменистому ложу. Хаулет был лучшим из коней, а Мэри – лучшей наездницей, и не было сомнений, что победит она. У подножья крутого откоса они натянули поводья, задыхаясь и смеясь, с разгоревшимися щеками – и поехали дальше словно добрые друзья.

Они пересекли поток там, где к берегу ручья вплотную примыкала серая скала и где обвал образовал естественную плотину, по которой кони вполне могли пройти. Копыта осторожно ступали по скользким камням, похрапывая при виде белых пенных бурунов. Здесь по обе стороны ручья росли рябины, ветви которых смыкались над водой. Ниже плотины образовалась маленькая, но глубокая заводь, ее гладь отражала небо и ветви деревьев. На берегу заводи была мшистая лужайка, сразу за ней начинались густые лесные заросли. Место было спокойное и тихое – единственным звуком, нарушающим тишину, было полусонное бормотание ручья. В подобных местах уйма насекомых должна летать над водой, множество ящериц и змей должны были греться на теплых камнях, в небе должны были кружиться грациозные бабочки и лесные птицы... Но почему-то их здесь не было – только тень от скалы, только молчаливая чаща, только зеркальная гладь воды...

Взглянув прямо перед собой, в некотором отдалении Джон заметил обрыв, с которого Мэри углядела тогда разбойников и откуда напала на них. Он перевел взгляд на девушку, поджидавшую его, – на левой щеке остался тонкий красноватый шрам – памятка о том дне. Теперь он стал бледнее... А, может быть, у нее на сердце есть незримые шрамы? Может быть, они еще кровоточат... Она смотрела на него невидящими глазами: ее словно томили смутные предчувствия грядущего горя и страшных бедствий... Поравнявшись с ней, Джон спросил:

– Что такое, Мэри? Что с тобой? Ты выглядишь испуганной...

Она подняла на него глаза, собралась возразить ему – и вдруг передумала. Глаза ее были точь-в-точь как у испуганной лани.

– Это то самое место... Ничего особенного, но вот...

– Я уже однажды видел такое выражение на твоем лице – на этом самом месте. Ты была там, на той серой скале. Помнишь?

Она подняла глаза на утес:

– Эта скала называется «Старик». А это место – «Стоячая Вода». Люди поговаривают, будто это колдовское место, что в этой водной глади можно увидеть грядущее... Это, конечно, глупости – но здесь так... так тихо. – Ее серые глаза расширились от страха, отчего она казалась совсем юной. Чудесную светлую прядь, выбившуюся из-под шапочки, не шевелил ветер – здесь и вправду словно все замерло. Она казалась четырнадцатилетним подростком. Впервые она выглядела нежной и слабой, словно лань, затравленная мастифами.

– Мне это место снится ночами... – она с трудом выговаривала слова.

– Что тебе снится? – нежно спросил Джон.

– Не знаю. Утром, когда я просыпаюсь, я забываю все – помню только это место и... такую грусть и тоску, словно всему конец... И...

Она смолкла. Джону мучительно хотелось заключить ее в объятия, сказать, что отныне и навсегда он – ее защитник, что он сможет противостоять всему темному и злому, что бы ей ни грозило, что он защитит ее покровом своей любви.