– Но чего, моя драгоценная? О чем это вы? Отчего вы так убиваетесь?

– О, Кэт, я боюсь, что он собирается убить меня!

– Ваш супруг? – прошептала Кэт, в ужасе схватившись за грудь – до нее дошло, что это не так уж и невероятно. Леттис кивнула, глядя на служанку расширившимися глазами, которые на бледном лице казались и вовсе огромными.

– Именно поэтому он заточил меня здесь, в одиночестве... Разве ты не видишь, как пристально слуги следят за мной? – Леттис передернуло. – Я ненавижу их! Они так похожи на эти жуткие лица, вырезанные на капителях колонн в часовне – там, у нас дома... О, как ужасно они скалятся по вечерам из темноты – словно дьяволы! Что случилось с двумя его прежними женами? Почему никто и словом о них не обмолвится? Ты никогда не удивлялась этому, Кэт?

– Ну почему... но, миледи...

– Ни одна из них не подарила ему сына – и он отравил обеих по очереди! Да, не смей мне перечить! Я знаю – это правда! Вот и меня он заточил здесь под присмотром верных слуг – он распорядился, чтобы они мало-помалу отравляли меня за то, что я родила ему сына, а мальчик умер!

Кэт никакими силами не удавалось разубедить госпожу – к тому же она сама во все это поверила. Спастись бегством они не могли, как не могли избежать и уготованной им участи – две слабых, насмерть перепуганных женщины... Ворота замка всегда держали на запоре и всегда под охраной – предосторожность, необходимая в здешних диких местах. В случае необходимости посылали за слугой – хранителем ключей, и тот впускал или выпускал кого-то. К тому же обеих женщин и во двор-то не выпускали без присмотра...

От Роба по-прежнему не было ни весточки, но слуги шептались о печальных и ужасных событиях, совершавшихся в Эдинбурге – об убийстве безумного больного короля, о «похищении» королевы и ее браке с Босуэллом, о ее беременности... Все обитатели Бирни-Касл, как, впрочем, и почти вся Шотландия, были убеждены, что королева и ее волк Босуэлл организовали это убийство, чтобы устранить препятствие к их браку. Ведь все в замке были протестантами и не питали ни любви, ни сочувствия к монархине-католичке. Одна лишь Леттис, бьющаяся, словно птичка в силках собственного страха, припоминая недолгое и хрупкое счастье королевы, понимала, что вряд ли у Марии Шотландской был выбор, коль скоро она уже пустила волка на порог...

Шли томительные недели – а расправа все не совершалась. Но с каждым днем, мучительно прожитым в ожидании неминуемой кончины, страх Леттис лишь усиливался. Молодая женщина сильно похудела. Она отказывалась от еды – делая исключение разве что для кусков, которые брала за столом сама с общего блюда. Она незаметно опустилась – частенько не давая себе труда одеться или причесаться... Леттис подолгу плакала и молилась, порой пела, чтобы мужество окончательно ее не покинуло – Кэт во всем потакала своей госпоже, беседовала с ней, втайне надеясь, что она не лишится окончательно рассудка. Хотя бледная, нечесаная Леттис с круглыми от ужаса глазами и впрямь походила на узницу Бедлама – знаменитой лондонской больницы для душевнобольных, Кэт порой приходило на ум, что, возможно, свести жену с ума и было коварной целью Гамильтона...

В июне пришло известие, что Мортон снова восстал, пленил королеву и заточил ее в Лохлевене – замке, стоящем на острове посреди огромного озера, убежать откуда было немыслимо – и вызвал Морэя из Франции. А в июле, неизвестно какими средствами, Морэй, посетив Лохлевен, убедил королеву отречься от престола в пользу маленького сына и назначить регентом его, Морэя. У Марии случился выкидыш – она потеряла нерожденного ребенка, а Босуэлл был далеко, бежав из страны после пленения королевы. И вновь Леттис мучительно спрашивала себя, был ли у нее выбор.