-  Мне что, пусть отдыхает. Только у ей кынжал вострый спрятан под подушкой. Может, солдата кликнуть? Не ровен час, грех какой сотворит.

    -  Пусть ее, - сказал я, не рискнув стать доносчиком. О чем тут же, по здравому размышлению, пожалел. Бабенка с такими талантами вызывать влечение и ненавистью к противоположному полу, была явно социально опасна. Однако презрение к стукачам, воспитанное при социализме, оказалось сильнее здравого смысла, и я ничего не сказал сержанту, когда он подошел справиться о своей подопечной.

    -  Не померла турка? - спросил он, жадно поглядывая на штоф.

    -  Если ей дать отдохнуть и нормально кормить, она нас с тобой переживет, - сказал я ему. - Ты можешь разрешить ей ехать на телеге?

    -  Так там для нее места нет, - ответил он. - Ребятишки, опять-таки, скарб. Когда в вёдро и дорога хороша, так оно ничего. А в мокредь, да по грязюке, кобылка не потянет. Нет, никак нельзя, ваше благородие.

    -  А коли я подводу куплю, тогда разрешишь? - зачем-то спросил я, хотя до этой минуты у меня и в мыслях не было заниматься судьбой «турчанки».

    «Неужели она меня так сильно зацепила?» - подумал я.

    -  Ежели да кабы, во рту растут грибы, - фамильярно ответил сержант. - Купи, ваше благородие, отказу не будет.

    Я кликнул трактирщика и попросил сторговать мне подводу с лошадью.

    У этого человека, кажется, не было нерешаемых проблем. Он тут же предложил несколько вариантов, как будто заранее готовился торговать подводами. В наши переговоры вмешался конвойный, и мы, после пространного торга, сошлись на пятнадцати рублях серебром за всё про всё, включая упряжь. Из этих денег, без сомнения, пятерка ушла на комиссионные трактирщику. Сержант за покладистость и «добрую волю», получил кружку «господской» водки, рубль серебром, а солдаты полтинник на пропой.

    Когда покупка устроилась, и все оказались удовлетворенными, я подошел к самой героине события. Не знаю, что она думала обо мне, но на губах ее змеилась победная улыбка. Это меня задело, и наш разговор сложился очень сухо. Я посоветовал женщине лучше питаться и дал денег на дорогу. Ассигнации арестантка взяла без тени признательности, как нечто само собой разумеющееся.

    Теперь она выглядела значительно бодрее, чем раньше. Ее горячие глаза притухли и были полузакрыты. Щеки, омытые от придорожной пыли, слегка порозовели.

    Говорить нам было не о чем, и я, чтобы заполнить паузу, сказал дежурную банальность:

    -  Ты даже не сказала, как тебя зовут, красавица? - «Турчанка» никак не отреагировала на вопрос.

    Она даже отвернулась, но когда я уже собрался отойти, сказала:

    -  Вина на тебе большая, много плохого натворил, Алексей Крылов! Не тем служишь, не с теми дружбу ведешь!

    При этом она смотрела не на меня, а на Ивана, ожидавшего у трактирного крыльца конца нашего разговора.

    Меня ее слова должны были бы ошарашить, но после недавно выпитого здоровенного фужера, легшего на всё «скушанное» раньше, я был в приличной расслабухе и не удивился даже тому, что она назвала меня по имени и фамилии.

    -  А с кем дружить прикажешь, с тобой что ли? - легкомысленно спросил я. - Так ты кинжал за пазухой держишь.

    «Турчанка» дернула по сторонам глазами, в них были испуг и ненависть. Мне стало жалко денег, истраченных на нее. Мальчонка, бывший за кучера на подводе, в которой она теперь лежала, услышав про кинжал, с любопытством повернул к нам голову.