Состояние мое можно было оценить, как «крепко поддатое», когда реальность делается зыбкой и неконкретной, но ноги еще ведут себя достойно.

    На мое появление никто не обратил внимания. Утомленные люди с запыленными, загорелыми лицами в усталых позах сидели там, где кто остановился, не глядя по сторонам. Только сержант проявил ко мне небольшой интерес:

    -  Ваше благородие, никак, арештантами интересуетесь? - спросил он сиплым, простуженным голосом.

    Я утвердительно кивнул головой.

    -  В каторгу гоним душегубов и разбойников, - пояснил он.

    -  Бабы тоже из душегубов? - спросил я его, имея в виду нескольких женщин, также прикованных к цепи, как и мужчины.

    -  Этого сказать не могу, - честно ответил сержант. - О том в их формулярах сказано. Мы как конвой до ентих делов не касательны. Наше дело доставить всех по месту назначения.

    -  А если кто в пути помрет? - полюбопытствовал я.

    -  Тогда по всей форме рапорт сочиним.

    -  А ты что, грамотный?

    -  Никак нет, - немного смутившись, ответил сержант.

    -  Так как же ты рапорт писать будешь?

    -  Ежели поблизости есть поп, то он пишет, а нет, то в ближайшем городе комендант.

    Мы замолчали, наблюдая, как раскованные арестанты обносят товарищей водой, а ребятишки, приехавшие на телеге, раздают им узелки с едой.

    -  Покормить их можно? - спросил я сержанта.

    -  Вообще-то не положено, - ответил он, - но ежели ваше благородие, пожалует солдатикам на водочку, то оно не возбраняется.

    Я кивнул и отправился в трактир договориться с хозяином, чтобы он накормил «душегубов» за мой счет, а солдатам налил по лафитнику водки.

    Трактирщик со своими половыми вмиг организовали кормежку этапа. Угощение вызвало оживление и у кандальников, и у солдат. Теперь на меня поглядывали дружелюбными, а некоторые и умильными глазами.

    Пока арестанты ели, я отошел в сторонку, чтобы им не мешать. Почему-то люди, попавшие в экстремальную ситуацию, всегда вызывают к себе повышенный интерес. Я не был исключением и с любопытством рассматривал узников.

    Постепенно их лица начали приобретать индивидуальности. «Душегубы» в своем большинстве выглядели как замученные крестьяне, вроде моих прежних знакомцев-разбойников. Только у нескольких рожи были явно бандитские. У таких, видимо, наиболее опасных преступников, кроме цепи на поясе, были еще и ножные кандалы.

    Шестеро женщин, шедшие с этим этапом, старались держаться вместе и никак не реагировали на шуточки, которые начали отпускать в их адрес повеселевшие колодники.

    Одна из них привлекла мое внимание. Она выделялась изо всех восточными чертами лица и по всем признакам была тяжело больна. На ее худом, сером от пыли лице лихорадочно горели глаза. Я подошел к ней. Женщина вяло, как-то машинально жевала пирог с мясом. Вблизи было видно, что ее изможденное тело терзала многодневная непреходящая усталость.

    -  Ты больна, милая? - спросил я, когда ее лихорадочный взгляд остановился на мне.

    Женщина не ответила и опустила веки. Мне стало неловко столбом торчать перед ней, и я отошел в сторону.

    -  Она из турецких или татарских народов, - пояснил мне словоохотливый сержант. - Барина, говорят, до смерти зарезала, вот ее и засудили. А теперича совсем плохой стала, видать через два перехода помрет.