-  Пусть готовят экипаж, я только схожу за инструментами.

    -  Всё уже готово. Поторопись, голубчик, очень обяжешь. Позняков человек многодетный, помрет, пятеро деток сиротами останутся.

    Я быстро вышел вслед за провожатым, и через пятнадцать минут мы были в доме больного.

    Ничего особенно ужасного с ним не случилось: сотрясение мозга и закрытый перелом голени. Тем не менее, провозился я с раненым далеко за полночь. Всё это время сопровождавший меня чиновник по особым поручениям сидел с женой и старшим сыном вице-губернатора, вполне по-человечески ободряя их.

    -  Доктор, может быть, вы останетесь с ним на ночь? - попросил чиновник, когда я вышел от больного с известием, что если не будет осложнений, он скоро оправится.

    -  Не стоит его зря беспокоить, - отоврался я, чтобы попусту не торчать всю ночь у одра контуженного. - Пусть с ним побудет кто-нибудь из дворни, если будет ухудшение, то пришлите за мной.

    Порученец согласился с моими доводами и отвез меня в губернаторский дом. О назначенном свидании я, закрутившись с больным, позабыл. Простившись с провожатыми, я пошел к себе в гостевой флигель. Было довольно поздно, около двух часов ночи, и все давно спали. Стараясь никого не беспокоить, я тихонько прошел в свои комнаты, быстро разделся и собрался лечь, когда тихо скрипнула входная дверь и в мою гостиную проскользнула женская фигурка в свободном шелковом пеньюаре и ночном чепчике.

    -  Алексей Григорьевич, - сказала шепотом миледи, - я только пришла вам сказать, что не смогу принять ваше предложение и не смогу быть у вас этой ночью.

    -  Я вас прекрасно понимаю, дорогая Елизавета Генриховна, - ответил я без тени улыбки. - И не смею настаивать на вашем присутствии. Присаживайтесь, пожалуйста. Мы сейчас всё обсудим.

    -  Нет, нет, я пойду… Я пришла, собственно затем, чтобы вам это сказать. Вы уже собрались спать, и не совсем одеты…

    «Не совсем» было подмечено неточно, вернее было бы сказать «совсем не одет». Возможно, потупившая взор миледи Вудхарс этого не заметила.

    -  Если вас смущает мое неглиже, то я потушу свет, - сказал я и задул свечу.

    Комната погрузилась во мрак, и я почувствовал себя значительно комфортнее.

    -  Будьте любезны присесть.

    Я нашел в темноте руку Елизаветы Генриховны и, преодолев слабое сопротивление, усадил на диван. Тонкие пальцы слегка дрожали в моей руке.

    -  Я, право не знаю, вы Бог весть что можете про меня подумать… Я пообещала, потому и пришла… У вас в комнате не так слышно соседей, и потому мы можем без обиняков объясниться. Почему вы ничего не говорите?.. Мне, право, конфузно… Зачем, зачем вы меня раздеваете?!..

    Что мне было ответить? Я как водится, сморозил какую-то глупость, так как мысли были заняты отнюдь не поиском глубоких и содержательных фраз… Впрочем, их, кажется, от меня и не ждали. Миледи, не выдержав долгого копания в своих воздушных, но очень запутанных для непосвященного, одеждах, помогла мне освободить себя от них…

    Через час, кое-как одевшись в темноте, Елизавета Генриховна ушла к себе. У меня на душе было совершенно отвратно. В очередной раз я пришел к прописной истине, что плотской любовью нужно заниматься при наличии духовной. Иначе получается пустой блуд и напрасная трата сил и времени.

    Миледи, после того как разделась и легла в постель, замерла в позе мертвой царевны, и как я ни старался достучаться, если не до ее души, то хотя бы до чувственности, у меня ничего из этого не получилось.