Сергей Ильич только-только начал выздоравливать, и никаких активных развлечений, вроде пикников и прогулок его супруга Марья Ивановна не допускала, меня же начали мучить сомнения относительно эффективности обещанной губернатором помощи его высокопоставленных друзей. У нас в России всё делается так медленно и с такими непрогнозируемыми результатами, что надеяться на чье-либо содействие - дело самое последнее.

    С другой стороны, я пребывал в сомнении относительно своей способности пробить лбом твердыню столичной бюрократии. Так, что куда ни кинь, везде получался клин.

    Гуляя по резиденции, я то и дело сталкивался с Елизаветой Генриховной, которая после того, как мой интерес к ней угас, начала вести активную жизнь, и наши пути постоянно пересекались. Держала она себя традиционно светски, на меня обращала внимание не больше, чем того требовала вежливость, но я чувствовал, как в ней нарастает внутреннее напряжение.

    Я улыбался ей при встречах, на уединенные прогулки не приглашал, и мы мирно расходились каждый по своим делам. Игра, происходящая между мужчинами и женщинами, с полунамеками, двусмысленностями, красноречивыми взглядами, заставляющая постоянно находиться в охотничьей стойке, у нас почти прекратилась. Я чувствовал, что миледи хочет что-то мне сказать, возможно, откровенно поговорить, но сам не видел нужды в выяснении отношений.

    Как-то вечером, после ужина, гости затеяли игру в живые картины, Елизавета Генриховна, выбрав момент, когда нас никто не слышит, сказала вполголоса, не меняя выражения лица:

    -  В полночь. Нам нужно поговорить.

    Что я мог ответить? Женщины наделены большим чем мужчины, правом отказываться от свиданий. Как-то несолидно на предложение встретиться, сказать: «Нынче я не выспался, мадам, давайте отложим рандеву до другого раза».

    Прийти ко мне в полночь у миледи не получилось, к этому времени только начали разъезжаться и расходиться гости. В нашем флигеле еще никто не спал.

    Народ угомонился около часа ночи. Я лежал одетым на не разобранной постели, собираясь выполнить свое твердое решение - быть верным жене. Мою спальню освещал канделябр с тремя восковыми свечами. Когда всё стихло, у меня бесшумно открылась дверь, и Елизавета Генриховна проскользнула в комнату.

    -  Я всего на минуту, - объявила она с порога.

    Я встал с кровати и сделал приглашающий жест в сторону кресел. То, что я был совсем одет, немного смутило гостью. Она была уже в неглиже и ночном чепчике, очень ей шедшем.

    -  Мне показалось, что вы мной недовольны, - сказала гостья, избегая смотреть мне в глаза.

    -  С чего вы так решили?

    -  Мне показалось, что вы считаете меня дурной женщиной. Возможно, вы правы, я нарушила божью заповедь, но во всём остальном я старалась вести себя так, как подобает порядочной женщине.

    -  Милая моя, по-моему, вы вели себя не как женщина, а как манекен или кукла, - поправился я. - Если вы приходили ко мне в прошлый раз только ради беременности, то вам не в чем себя упрекнуть. Я вам уже говорил свое мнение на этот счет. Я не знаю, как в вашем кругу ведут себя в постели порядочные женщины, но вы, по-моему, никак себя не вели.

    Елизавета Генриховна подняла глаза и с полным недоумением слушала мою отповедь. Я начал подозревать, что мы не понимаем друг друга.

    -  А что же я должна была делать?

    -  А что вам хотелось делать? Только откровенно?

    -  Кричать и царапаться, - ответила она, краснея.

    -  Так почему же вы лежали, как… статуя?

    -  Чтобы вы не подумали обо мне плохо.