— Ну еще бы, — хмыкнул Том.

— А теперь вы расскажите о своем детстве, — попросила Сэлли.

— Я бы предпочел о нем не говорить.

— Так нечестно.

Том вздохнул:

— У меня было очень скучное детство.

— Что-то не верится.

— С чего начать? Мы были, как говорится, рождены для жизни в поместье. Огромный дом, бассейн, повар, садовник, постоянный управляющий, тысяча акров земли. У отца на нас были большие планы. Он собрал целую полку книг, как поставить на ноги детей, и прочел все до единой. И во всех говорилось, что надо начинать с больших ожиданий. Когда мы были еще совсем маленькими, он крутил нам Баха и Моцарта, а в комнатах развесил репродукции картин старых мастеров. Когда учились читать, развесил по всему дому наклейки со всевозможными словами. Я просыпался и первое, что видел: «зубная паста», «кран», «зеркало» — слова таращились на меня изо всех углов. В семь лет каждый из нас должен был выбрать какой-нибудь музыкальный инструмент. Я захотел играть на барабане, но отец настаивал на чем-нибудь классическом. Пришлось музицировать на фортепьяно. Вернон учился на гобое, Филипп — на скрипке. И по воскресеньям, вместо того чтобы идти в церковь — отец был убежденным атеистом, — мы одевались и давали ему концерт.

— Боже!

— Вот именно: «Боже!» То же самое со спортом. Каждый из нас должен был выбрать свой вид спорта. Не ради забавы и не для развития, а чтобы преуспеть. Мы учились в лучших частных школах. У нас был поминутно расписан каждый день: уроки верховой езды, домашние учителя, личные спортивные тренеры, футбол, теннисные лагеря, компьютерные лагеря, рождественские лыжные походы в Таосе и Кортина-д’Ампеццо.

— Какой ужас! А ваша мать? Что она собой представляла?

— У нас было три матери. Мы братья только наполовину. Можно сказать, что отцу не везло в любви.

— И всех вас троих он оставил при себе?

— Макс всегда получал то, что хотел. Разводы были некрасивыми. Матери играли в нашей жизни небольшую роль. Моя умерла, когда я был совсем маленьким. Отец намеревался воспитывать нас самостоятельно и не терпел никакого вмешательства. Поставил себе цель вырастить трех гениев, которые изменят мир. Сам выбирал нам карьеру, даже подружек.

— Сочувствую. Какое ужасное детство…

Том поерзал в гамаке. Его неприятно кольнуло ее замечание.

— Я бы не назвал Кортина-д’Ампеццо на Рождество ужасным местом. Все-таки такое воспитание нам кое-что дало. Я полюбил лошадей. Филипп влюбился в искусство Ренессанса. А Вернон… он ощутил любовь к бродяжничеству.

— Так он и подружек вам выбирал?

Том пожалел, что упомянул об этой детали.

— Пытался.

— И как, удавалось?

Том чувствовал, что краска опять заливает щеки, но никак не мог себя перебороть. Он вспомнил Сару — такую блестящую, красивую, совершенную, талантливую и богатую.

— Кто она была? — спросила Сэлли.

Женщины всегда все чувствуют.

— Девушка, с которой меня познакомил отец. Дочь его товарища. Смешно, но было время, когда наши желания совпадали. Я уехал с ней, и мы обручились.

— И что произошло потом?

Том внимательно посмотрел на Сэлли. Откуда в ней такой неподдельный интерес и что он означает?

— Не сложилось.

Он не стал объяснять, что застукал невесту в своей постели с другим мужчиной.