Экскурсии, когда ты четыре часа трясешься по разбитым дорогам в душном раскаленном автобусе. От окна печет, если села на солнечную сторону. Занавеску закрывать нельзя, не положено. Да и не хочется – она липкая, грязная, со следами соплей и не пойми чего еще. Потом куда-то идешь, не понимая зачем. Хочется присесть на лавочку или прямо на бордюр, но нельзя, не положено. Хоть в обморок грохнись – поднимут и поведут под белы рученьки. Потому что по плану у отряда экскурсия, а план срывать нельзя. Голос экскурсовода переходит в истошный крик – она тоже устала. Ей все до чертиков надоело. Особенно эти детские группы. Одуряющая жара, солнцепек. Липнущие к телу майка и шорты. Вода – только в уличных фонтанчиках. Хватаешь воду ртом. Долго. Пока не оттолкнут следующие жаждущие. Все равно не напьешься. Все знают – перед экскурсиями лучше не пить и не есть – туалетов нет, придется терпеть. В музейный не пустит уборщица: «Засрете тут все, не намоешься после вас. Не дети, а дебилы. Дома тоже ссыте мимо? Смывать за собой вас не учили? Одного пусти, все попрутся». Выход был один – попросить женщину, милую и добрую с виду, чтобы провела в туалет. Чтобы сказала уборщице, что я с ней, а не из лагеря.

Все хотели спать. Всегда, постоянно. Но даже садиться на кровать не в тихий час и не после отбоя категорически запрещалось. Впрочем, желание присесть быстро пропадало. Одеяла даже летом в лагере выдавали шерстяные. Пропитанные потом предыдущих поколений пионеров. Перед сном мы вынимали одеяло из пододеяльников. А утром снова вдевали, чтобы заправить кровать по всем правилам. Быстро учились делать это двумя движениями, иначе весь отряд получит строгий выговор за то, что одеяло вытаскивали.

– Вы вытаскиваете и рвете, а мне что? На списание? Или из своих платить за порчу постельного? – кричала на нас сестра-хозяйка Милена Николаевна. Ее все называли Мегера. – Увижу, кто порвет, пусть родители платят.

Пододеяльники были не просто порваны, а продраны и подлежали списанию еще лет десять назад.

– Уголком подушку ставить надо, – продолжала кричать Мегера, показывая, как именно требуется укладывать подушку.

– Какая разница? – обязательно спрашивал кто-то из девочек или мальчиков.

– В жизни пригодится, – хмыкала Мегера. – В армии и тюряге проще будет. Вот попадете туда, меня добрым словом вспомните.

Мы ложились на пол, открывали окно. И лежали на сквозняке. Кондиционеры? Мокрые простыни, развешенные на кровати. Главное, успеть сдернуть, если с обходом шла Мегера.

Она не скрывала своей ненависти – и к лагерю как месту работы, и к детям. Да и ко всему, что двигалось и издавало звуки.

– Устроили пансионат, – вопила она, требуя немедленно застелить простыни. – На мокрых поспите. Зато не вспотеете.

Счастье, если заболел и попал в лазарет, где тихо, чисто и туалет рядом с палатой. Всегда прохладно. И можно спать в любое время. Или сидеть на кровати. Тайком сбегать в библиотеку, взять книжку и читать, когда никто не видит. Врач разрешала, медсестра делала вид, что не видит, как я прячу книгу под подушку. Но если Старшуха, старшая пионервожатая, придет с проверкой и застукает, тут же выпишут:

– Раз читать можешь, значит, выздоровела. Глаза ломать она в состоянии, а на зарядку, как все, – так больная.

Ее так все и звали – Старшуха. Имя-отчество никто не запоминал. Она не умела говорить спокойно и тихо. Вопила на весь лагерь. Так, что в ушах звенело от ее крика. Книги она ненавидела. Признавала только стенгазеты. Леньку Поленова, которого тут же нарекли художником, назначила ответственным. Ленька хоть и занимался в художественной школе, никакого отношения к художнику Поленову не имел. Однофамилец. Сам страдал. Ленька отказывался, говорил, что не умеет пока портреты.