– Ничего. Вам же не дадут понюхать, – ответила я, рассказав про условия хранения специй.

Женщина обиделась.

– Вот, свежая лаванда и дыня хорошая, специально привез, только больше не говори, лучше молчи, – сказал мне продавец.

– Про сладкий лаваш тоже молчать? – спросила я.

– Бери что хочешь, только уйди, – ответил продавец.

Тут было многое из того, что я знала из своего детства, проведенного у бабушки в селе, но все другое, будто поддельное, фейк, не настоящее. Начиная с пастилы, сладкого лаваша, как говорили у нас, – из яблок и вишни, красиво скрученной в рулон. Пастила такой ровной не бывает. И она не в рулонах, а как лаваш – пластами. Эта – дешевая подделка. Резкая – чрезмерно кислая, или слишком сладкая, слишком идеальная. Как можно замотать в рулон то, что сушится на противнях или просто листах железа на крыше дома? Никто не покупает, пока не попробует. На рынке, пока найдешь нужный вкус, уже наешься до отвала. Обижаются, если не попробуешь. Здесь не разрешают. Специи в пластиковых контейнерах. Сколько они пролежали на жаре? Их нужно хранить в темном прохладном месте. Лаванда… Моя дочь восхитилась лавандовыми запахами и цветами. Я искала пучки, настоящие, не высушенные не пойми когда, а свежие. Да, сейчас должны быть именно свежие. Как раз время цветения. Нашла, оббегав весь поселок, спрашивая всех продавщиц, заодно узнавая, где они работали до этого и почему ушли. Что брать у конкурентов, а что – не стоит. Если ищешь что-то уникальное, всегда узнаешь больше, чем нужно.

Ухожу по вечерам гулять в ту сторону, где все заброшено, включая пляжи. А больше некуда – или направо, или налево. В этой части находится только одно чудом выжившее и выстоявшее здание пансионата «для детей и родителей с детьми». Да, и такое было. Я застыла, не веря своим глазам. Неужели сохранилось? Мама никак не могла достать путевку в такой пансионат, чтобы мы жили вместе. А достала в тот, где можно было «заселяться» без детей. Восемнадцать плюс, как сказали бы сейчас. Детей размещали рядом, на снятых квартирах, в коридорах и сараях, – в округе сдавался каждый угол. Чем ближе к пансионату, тем дороже койко-место. Снятый угол, кстати, стоил почти столько же, сколько путевка. Кто придумал такую извращенную форму отдыха, не знаю. Человек, который или не имел детей, или ненавидел их. Я спрашивала у мамы, почему не могу жить с ней. Она отвечала, что в этот пансионат с детьми не заселяют, а в тот, где заселяют, путевку не достать.

– Почему тогда ты не можешь жить со мной? – отказывалась понимать я. – Сняли бы квартиру и жили вместе.

Мама не отвечала. Ей отчаянно хотелось пансионата, готового питания трижды в день, а не добывания пропитания и стояния у плиты. Хотелось и развлечений в виде дискотеки, коллективных игр на пляже. Хотелось, наконец, попасть в такой пансионат. Хоть раз в жизни. Мама была еще молодой женщиной, не замужем. Конечно, ей хотелось внимания, развлечений и свободы.

Я жила в коридоре, где стояли две раскладушки. Помимо меня в этой квартирке у предприимчивой тети Наташи жили и другие дети. Квартира и была приспособлена для детей, чьи родители отдыхали в пансионате. По три кровати в каждой из трех комнатушек. Плюс две раскладушки в коридоре и раскладывающееся кресло-кровать на кухне. Туалет во дворе, на пригорке. Там же – летний душ за драной занавеской. Рукомойник с пимпочкой. Туалет нужно было обязательно закрывать на ключ и сдавать его тете Наташе, которая жила в доме по соседству. Отчего она так за туалет переживала, не знаю. Каждый раз выдавала ключ, будто не от туалета, а от сейфа. Двери же дома вообще никогда не закрывались, даже на ночь. К нам могла ввалиться пьяная загулявшая компания, перепутавшая дворы и калитки. Или родная мать по дороге из ресторана заскочить «поцеловать на ночь».