Естественно, мы не спали, давая возможность вытащить или затащить чемоданы. Я вообще не спала по ночам, мучаясь то от звуков, то от комаров, которые слетались стаями, – никаких фумигаторов в те годы не существовало. Только липкая лента на кухне, усеянная трупами мух и мошкары. Влажная духота, крики с улицы, заезды, отъезды – тетя Наташа старалась, чтобы койко-место даже дня не простаивало. Оно и не простаивало. Наша хозяйка нюхала постельное белье. Если считала его не очень грязным, то и не меняла перед следующим заезжающим ребенком. Из-за этого предпочитала заселять маленьких детей – до двенадцати лет. Те еще не пахнут подростковым потом. Пахнут цветами, а не грязью.

Особенно тетя Наташа не любила девочек-подростков. Нюхала головы. Объясняла, что девочки в возрасте двенадцати-тринадцати лет пахнут головой, а не подмышками. И именно от головы исходит неприятный запах. Не знаю, почему тетя Наташа так считала. Я нюхаю сейчас голову своей дочери-подростка, и она все еще пахнет цветами.

Квартирка тети Наташи пользовалась популярностью. Любое материнское сердце, если оно и имелось у наших родителей, тут же успокаивалось, когда взору представали спящие в комнатах дети. Раз детей много, значит, все хорошо. Другие же живут – и ничего. Не жалуются.

– Как вам здесь? Хорошо? – спрашивала какая-нибудь мамочка, решившая пожить отдельно от любимого чада.

– Хорошо, – дружным хором отвечали мы.

Тетю Наташу мы не боялись. Этим «хорошо» убеждали сами себя в том, что да, все хорошо. Ну скажешь, что все плохо, и что изменится? Ничего. Все равно останешься жить у тети Наташи, пока у родителей не кончится срок путевки. Да, мы боялись не тетю Наташу, а собственных матерей.

– Веди себя хорошо, иначе нам придется уехать, – убеждала очередного плачущего ребенка мать, доставшая вожделенную путевку. – Я не смогу вернуть деньги, а ты знаешь, что я год на эту путевку собирала.

Мы боялись, что родители потеряют из-за нас деньги и не смогут отдохнуть. Поэтому терпели и тетю Наташу, и житье в коридоре на продавленных раскладушках. Лишь бы нашим родителям было хорошо. Они же «убиваются на работе ради нас». Детское самопожертвование – самое ужасное, что могла изобрести природа. Наше поколение жертвовало собой ради родителей, а не наоборот.

– За кормежку я не отвечаю! – предупреждала каждого родителя, чаще родительницу, наша хозяйка.

Питание у нас было странное. Естественно, общее. Некоторые мамы приносили из пансионата кашу прямо в тарелках, стоявших одна на другой. Чай в термосе. Некоторые вдруг заносили вечером шашлыки из ресторана или недоеденные пироги, овощи. Будили всех хохотом, криками, запахами. И бежали туда, в свободную жизнь. Опять же, вдруг появлялись арбузы или дыни, на которые мы уже смотреть не могли. Отчего-то у наших родителей отказывали инстинкты – они считали, что арбузу мы будем рады, хотя мы хотели просто нормальной еды.

Тетя Наташа заходила с проверкой каждый день. Ей было наплевать на незастеленные кровати или песок по всему дому. Но к кухне хозяйка относилась трепетно.

– Господи, вы же дети, а не свиньи все-таки, – восклицала она, зайдя на кухню и увидев засохшие куски мяса на шампурах, пирог, над которым кружили мухи, очередной разрезанный арбуз. – Предупреждала же, что за кормежку не отвечаю. Неужели в столовку нельзя вас сводить? Рядом тут нормальная столовка.

Тетя Наташа, вздыхая и охая, отправлялась к себе в домик и жарила на трех сковородах яичницу с колбасой.