– Вы почему посуду не моете? – слабым голосом спросила она.

– А зачем? – удивился муж. – Кто хочет блинчики, может есть из тарелки с шоколадом, кто яичницу – из тарелки с яичницей.

– А что у детей на обед? – уточнила Катя у супруга.

– Круассаны и пирожки, – ответил радостно и гордо муж, будто только что не только убил и притащил мамонта, но и сам его разделал и приготовил.

Средняя, Полина, решила напечь блинчиков. Катя пришла и все съела. Полина, глядя на пустую тарелку:

– Я тут пеку, пеку… а вы…

– Теперь ты понимаешь мои чувства, – ответила Катя и ушла спать.

Катя съела шоколадку. В комнату заходит малышка Ева.

– И кто у нас тут такая грязная и шоколадная? – спросила Катя.

– Ти-и-и-и, – ответила Ева.

Матери пришлось согласиться.

– Они вьют из тебя веревки, – заметила строго Катина свекровь.

– Нет, они из меня макраме плетут, – ответила та.

– Нет, ну вы представляете, только села спокойно поесть, первый раз за целый день, между прочим, – рассказывает Катя, – как Ева попросила проводить ее на горшок. Отчего-то сама не может дойти до ванной, ее надо непременно довести. Я ласково сказала, что она вполне способна справиться сама. И что? Ева принесла горшок на кухню.

«Девочки, подскажите, что делать, – написала в чат Лена. – Два родительских собрания одновременно. Дистанционно».

«Ссылки ведь разные? – спокойно ответила Катя. – Значит, берешь телефон и планшет или ноутбук и подключаешься с двух устройств. Один звук в наушнике, другой – как обычно. Видео отключай. Первые пять минут непривычно, потом нормально».

Я тем временем продолжала каждый вечер слушать «агонью» – детские дискотеки без этой песни не обходились. Теперь старый добрый турецкий «арам-зам-зам-гули-гули» времен детства моего уже двадцатилетнего сына казался усладой для слуха.

Но очередным вечером меня ждал сюрприз – вечер живой музыки. И не просто какой-то, а джаза. Я рано радовалась. Вечер джаза как-то неудачно совпал с праздником Нептуна, в котором музыкант – а он оказался трубачом – играл роль Нептуна. И перепил явно не морской водички. Через пятнадцать минут его исполнения мне хотелось отобрать трубу и засунуть ему, простите, в жопу. Да, так нельзя ни говорить, ни писать, но по-другому я не могу выразить свои чувства. Ну чтобы настолько не попадать в ноты! Ни в одну! В какой-то момент к трубачу присоединился коллега-саксофонист. Он сначала долго протирал тряпочкой мундштук, потом прикладывался губами то так, то эдак, но играть не стал. Если вы не понимали смысла выражения «смертельная тоска» или думали, что понимали, то вот вам подлинный образец. Саксофонист смотрел на публику именно «со смертельной тоской в глазах». А трубач истошно выводил «Стренджерс ин зе найт», напоминая одинокую женщину на танцплощадке, у которой последний бокал вина оказался не просто лишним, а уже четвертым лишним.

Впрочем, трубач в тот вечер нашел свою публику. Пьяный, раскрасневшийся мужик, пытавшийся вести в танце любовницу. Почему любовницу? Она терпела. Жена бы не стала. Мужик выделывал замысловатые па, наступая своей даме на туфли. Он ее пытался кружить, то проходился перед ней в лезгинке, то вдруг изображал русскую народную присядку. Наконец жахнулся на копчик, что было ожидаемо. Застонал. Но отчаянно пытался встать. Женщина с облегчением ушла пить вино и курить. Мужик сидел посреди танцпола и отмахивался от желающих его поднять и увести.