– Да я вернулась после твоей Кристинки номер проверить. Сейф опять новые жильцы сломали. Вечно крутят как попало, хотя в инструкции как для дебилов написано. Нет же. Им сначала крутануть надо, дернуть и потом бежать жаловаться, что сейф сломан. Вот я и вернулась. У Кристинки в одно ухо влетает, в другое вылетает. Наверняка не починила. Ладно, давай, потихоньку, вот так, сейчас…

– Ой, – тихо сказал Анатольич, когда Людмила что-то нажала, дернула, еще раз нажала и дернула.

– Все, распрямляйся. Пойдем осторожненько, намажу тебя. И в платке придется походить. Надо спину твою разогреть. Давай ко мне, в администрацию, намажу тебя и завяжу. Подожди минутку, постой спокойно, я сейчас, только сейф проверю. Чемодан-то в какой номер нес?

– Триста пятый.

– Ну да, там большая семья, трое детей, поэтому такой тяжелый.

Анатольич медленно распрямился и вцепился в перила балкона.

Людмила тем временем схватила чемодан и потащила по лестнице. Быстро и умело. Он чуть не расплакался. Какая женщина. А он, идиот, упустил ее когда-то. Жил бы сейчас, как у Христа за пазухой. Нет же, ему очередную Кристинку подавай. Люся. Настоящая женщина. Откуда только силы берутся? Еще и на каблуках скачет.

– Ну ты чего? Не надо самой-то… – подал голос Анатольич.

– Ой, молчи лучше, – отмахнулась Людмила.

Потом она отвела его в свой кабинет, личную каморку, где стоял топчан. Уложила, намазала какой-то вонючей мазью, от которой сразу стало жарко и хорошо. Намотала ему на поясницу свой платок, настоящий, шерстяной, вязаный. Чаю налила – горячего, крепкого и сладкого. Как он любил. Кристинка вечно какую-то муть вместо чая заваривала. Людмила ему подушки под спину подложила. Анатольич лежал, прихлебывал чай и был счастлив.

– Люсь, можно я у тебя останусь? Так хорошо, – сказал он.

– Здесь или у меня? – улыбнулась Людмила, но грустно. Сколько раз они это проходили? Сколько раз Анатольич засыпал на этом топчане после очередной личной драмы или попойки? Всегда сюда приползал. А она ему чай заваривала, подушки подкладывала и таблетку от давления выдавала. Без нее бы давно сдох.

– Чем ты меня намазала?

– Мазь с пчелиным ядом. Ну повоняет немного, зато спина пройдет быстро. Ты бы еще на банане кататься полез, дурак старый. Нельзя тебе уже на такие подвиги. Беречь себя нужно.

– Люся, спасибо. Я тебя люблю, ты знаешь. Никого так не любил, как тебя, – сказал Анатольич, взяв Людмилу за руку и усадив рядом.

– Да, знаю. Дурак ты, – улыбнулась Людмила.

Анатольич поцеловал ее руку. Такую родную. Удивился появившимся пятнам. Не может быть, чтобы старческая гречка. Как так-то? Да, рука родная, но уже не та, что в молодости. Вон, фаланги опухли, кольцо в палец врезалось. Его кольцо. Он подарил. В шутку. Мол, сейчас это, а потом обручальное. Не думал, что она до сих пор эту дешевку носит. Анатольич потрогал пальцем кольцо.

– Мы не молодеем. – Людмила отняла руку, будто ей стало больно. Он готов был себя убить в тот момент.

Ту ночь он провел на тахте. Утром Кристинка вошла в каморку и тут же зажала нос:

– Фу, какая гадость. Чем тут пахнет?

– Пчелиным ядом, – ответил он.

– Что за бабкин платок на тебе? – Кристинка таращила глаза.

– Иди, я сейчас, – сказал он. – Ты, кстати, вчера забыла сейф починить.

Кристинка тут же обиженно выскочила. К его облегчению. Он принял душ, переоделся – Людмила на всякий случай держала в шкафу его брюки, рубашку, носки, нижнее белье.