В лагерь их отправили отдельным рейсом и привезли не на автобусе, а на машине.

– Ой, Аллочка, только на тебя надежда, – чуть не плакала Анна Ивановна при прощании. – Ты уж там присмотри за Викулей. Как она без тебя? Если что – иди к директору и сразу нам звони. По любому поводу, поняла? Хорошо?

– Любой каприз исполняй, не чуди и не ерепенься, – наставляла Алку мать. – Вика – твое будущее. И школу с ней прилично окончишь, и в институт тебя пристроят. А не нравится – пойдешь вместо меня подъезды мыть. Другого выбора у тебя нет.

Кровати – рядом. Алка разложила все по тумбочкам и развесила вещи в шкаф. Застелила обе постели. Вика легла и уставилась в потолок.

– Отдыхай, я сбегаю разузнаю, что тут и как, – сказала Алка.

Первое время Алка ходила за Викой, как и раньше. Но вдруг у нее будто глаза открылись – здесь все по-другому, не так, как в их городе. Здесь всем было наплевать, какую должность занимает Викин отец, сама Вика перестала считаться принцессой, а оказалась обычной девочкой, причем весьма посредственной и никчемной – безынициативной, бесталанной. Белая ворона. Или плачет, или сидит, уткнувшись в книжку. В тарелке с едой ковыряется, будто одолжение делает. В общих играх не участвует – канат не перетягивает, в мешках не прыгает. На дискотеки не ходит. Краля какая. Вику сразу невзлюбили. Причем никто не мог объяснить, за что именно. Просто другая. Не такая, как все. Даже вожатая, которой, конечно, строго-настрого запретили вовлекать Вику во что-либо против воли и вообще велели не трогать, тоже ее невольно старалась поддеть. Малаˆя еще, а уже с гонором, сидит с видом, что ей все должны.

Алкина наглость, пробивной характер пришлись в коллективе как нельзя кстати. Ее сразу же назначили в отряде главной по хозяйственной части – проверять, все ли кровати застелены, порядок ли в тумбочках. Раздавать выпечку на полдник и поровну делить арбуз. Если Вика страдала и с каждым днем угасала, Алка, напротив, расцветала на глазах. Она была везде – и в мешках первая прыгала, и с яйцом в ложке первая прибегала. В самодеятельности участвовала, стенгазету рисовала, речовки кричала громче всех.

Первое время она подбегала к Вике с виноватым видом:

– Я пойду, ладно? Ты не обидишься? Правда? Хочешь, я тебе свою булку отдам? Точно не обидишься? Меня там ждут. Я обещала. Тебе ничего не нужно? Я принесу. Хочешь, сбегаю в библиотеку за новой книжкой? Нет? А можно я твою футболку надену? Правда можно? Спасибо!

Но дети замечают все быстрее взрослых.

– Ты ей что, прислуга, что ли? – спросила удивленно Светка.

– Ага, точно, как прислуга за ней бегаешь, – поддакнула Тонька.

И Алка вдруг не захотела бегать как прислуга, а захотела быть сама по себе. Не при Викуле, как обычно, а отдельно. Но совесть мешала – все-таки без подруги она бы в таком лагере никогда в жизни не оказалась, и наказы матери все еще не давали ей покоя. Поэтому она тайком, когда рядом никого не было, спрашивала у Вики, не нужно ли чего? И вещи ее стирала, развешивала в шкафу, пока никто не видел. Постель застилала быстро, рывком.

Вика тогда совсем ушла в книжки и переживала это время, находясь не в лагере, а на страницах, вместе с героями. В книгах была настоящая жизнь, а не вот это серое существование – однообразное, бессмысленное, одно на всех. Строем в одну сторону, строем в другую. Смеяться по команде, плакать не разрешается, пионеры не плачут. Алка же начала взлетать по лагерной карьерной лестнице – ей доверили поднимать флаг перед зарядкой, назначили шагать за знаменем отряда с поднятой в пионерском салюте рукой.