– О! Давно пора! – воскликнул незнакомец. – Мне уже оскомину набило восходящее солнце, Ослиный холм и вся эта чепуха.

– А кто вы? – спросил Парес.

– А сами-то вы кто?

Крестьянка рассмеялась… Под переливы смеха оба мужчины в восхищении загляделись на нее. Парес внезапно почувствовал аромат, который источала мокрая трава и земля, увлажненная росой. И посмотрел вперед, на восходящее солнце. Потом бросил взгляд назад, в некотором волнении; человека в грязном тюрбане и след простыл; зато крестьянка была там же, где и прежде, и чуть насмешливо улыбалась. Она казалась здоровой, привлекательной и веселой. Парес вдохнул полной грудью, наполняя ее уже давным-давно забытым ароматом, и с какой-то новой надеждой поглядел навстречу восходящему солнцу.

В гостиной Пареса, на каминной полке, лежала лупа. В комнате горел свет. На висевшей на стене картине жилистый и сильный человек с совершенно седыми волосами, в темном костюме, еще не успевший превратиться в кучу неразборчивых пятен, с надеждой шел рука об руку с крестьянкой навстречу восходящему солнцу, вероятно уповая на то, что в жизни его наступит новая глава.

Руки Маука

Уважаемый господин Эриберт Бауса!

Произведя принципиальные изменения в полном соответствии с Вашими советами, я вновь осмеливаюсь представить свою рукопись Вашему вниманию в надежде на публикацию. В случае же, если, несмотря на существенное улучшение моей повести, Вы не сочтете возможным ее опубликовать, я покончу с собой.

Искренне Ваш,

Олегер Сантига.

Бауса уставился в одну точку. Потом перечитал записку и снова положил ее на стопку машинописных листов, присланных Сантигой. Ни стоявшая в кабинете тишина, ни дела, которые двадцать минут назад, когда он пил кофе и просматривал вместе с Ритой распорядок напряженного рабочего дня, казались экстренно важными, не были ему помехой.

Он глядел в пустоту. Внезапно до него донесся приглушенный гул голосов коллег, работавших за стеной. Главный редактор снова взял бумажку и пробежал глазами написанное. Олегер Сантига, пробормотал он. В нем уже закипала ненависть к кретину, нарушившему спокойствие его напряженной жизни. Бауса прикрепил записку скрепкой к первой странице рукописи. Привстал и еще раз поглядел на подпись. Потом снял телефонную трубку и набрал трехзначный номер.

– Да. Ты не знаешь, мы когда-нибудь имели дело с писателем по фамилии Сантига?

– …

– Погоди-ка. – Он привстал со стула и еще раз перечитал записку. – Олегер, – сказал он.

– …

– Слушай, не важно: в каком угодно качестве. Будь то автор, отвергнутый автор, кладовщик, редактор или секретарь, не имеет значения.

– …

– Хорошо. Займись этим немедленно.

Главный редактор положил трубку. Потом забарабанил пальцами по столу, чтобы лучше думалось. И наконец решился. Взял рукопись, вместе с прикрепленной к ней запиской положил в конверт, внимательно осмотрел его, чего не подумал сделать ранее, когда с ходу открыл его, и удостоверился, что письмо было действительно адресовано ему. Имя отправителя – Олегер Сантига, без всякого адреса или телефона. Потом засунул конверт в портфель, запихал его в дальний угол за шкафом и сел читать аннотации, требовавшие его срочного внимания. Но тут зазвонил телефон. Звонила Рита, чтобы сообщить, что в архивах нашего учреждения нет ни малейшего упоминания о человеке по имени Олегер Сантига, имеющем к издательству какое бы то ни было отношение.

– Ты уверена?

– Более чем уверена.

Он положил трубку и снова вернулся к чрезвычайно срочным аннотациям. И тут же против его воли мысли переключились на совещание, которое должно было состояться во второй половине дня и – что было ему доподлинно известно, хотя никто об этом и не говорил, – решить судьбу его издательства.