– Я американец, но прихожусь внуком великому русскому писателю Льву Толстому… Сам я – тоже Толстой…

– И тоже писатель? – ядовито поинтересовался Никольский.

– Да, писатель! Мне товарищ Хрущев разрешил сюда приехать…

– Тьфу, ты! – плюнул в сердцах Динэр Кузьмич. – Очередной псих. Тут, похоже, одни психи в темноте гуляют. Никакой это не циклотрон, это доисторический сумасшедший дом!

– Я и сам – малахольный, – сокрушённо молвил Фитисов. – Зря сходил за языком. Только страху натерпелся – свои чуть не подстрелили.

– Погодите-ка, кажется, он не сумасшедший, – возразил Крыжановский. Подняв «писателя» с пола, он почувствовал, что тот сильно дрожит – будто в припадке.

– Вы точно не видели немцев? – спросил Герман мягко.

– Я никого не видел с тех самых пор, как там всё взорвалось… Не видел, и не слышал… Только проклятые капли…

– Сейчас я зажгу фонарь, но если окажется, что вы врёте и привели за собой врагов, вы умрёте! – не меняя тона, продолжил Крыжановский.

Луч света подтвердил мелькнувшую догадку – добычей Фитиля стал никто иной, как старый знакомый по Тибету – подполковник армии США Илья Андреевич Толстой. Об этом Герман известил своих товарищей.

– Лыжник! – вскричал американец, заливаясь слезами.

Долго плакать, однако, ему не позволили – уж очень много вопросов породила столь невероятная встреча. Вначале Толстой начал рассказывать про журналистику и писательство, неоднократно при этом апеллируя к имени товарища Хрущёва. Его слушали, не перебивая, до тех пор, пока не прозвучала фамилия Кулебяко, коего рассказчик представил своим помощником и проводником. Первым не выдержал Никольский. Будучи, как известно, человеком бесцеремонным, Динэр Кузьмич особо не раздумывал, а встряхнул именитого гостя и прорычал:

– Что ты несёшь! Думаешь, у нас есть время выслушивать твою агентурную легенду? Колись, падла, у меня на допросах не такие кололись! Матёрые агенты Абвера биографиями делились. И не только своими, но и всех предков до седьмого колена!

– Плохой из вас писатель, Илья Андреевич, – подтвердил мнение особиста Герман. – Вашим сочинениям никто не верит. Но это не главное. Хуже всего то, что у нас действительно нет времени. Поэтому мы не станем с вами возиться, а накрепко свяжем и оставим здесь. Сами же пойдём дальше.

– Пожалуйста, – взмолился Толстой. – Не нужно!

– Говорите правду, – посоветовал Герман. – Это не даст гарантий, что вы останетесь в живых, но шанс даст.

– Кажись, насчёт немцев этот гастролёр не соврал, их тут нету, – доложил Фитисов, который во время разговора весьма напряжённо глядел в окно.

– Я всё расскажу, – обмяк Толстой. – Будь оно проклято!

И он начал говорить. На этот раз правду. Когда из потока повествования всплыла фигура мистера Дауни, Герман удивлённо переспросил, не о Питере ли Дауни, чайном плантаторе, идёт речь. Рассказчик подтвердил догадку, и в свою очередь поинтересовался: откуда Лыжнику известно имя достойного джентльмена?

– Ну, как же, – пожал плечами Крыжановский – Я до сих пор помню вкус того чая, которым меня однажды угостил Питер.

– Сволочь! Какая же сволочь этот Питер, – застонал Толстой. – Он знал вас в лицо, но скрыл это, чтобы сюда оправили меня, а не его. Все мои беды из-за Дауни!

– Хватит! – перебил Никольский. – Говорите по существу.

Из дальнейшего рассказа несостоявшегося писателя следовало, что в пути ему и Кулебяко всё время сопутствовала удача.