Я был бы счастливейшим из обитателей Белого дома, если бы не наши британские братья со своим упрямством.
Линкольн утомленно покачал головой и погладил свою темную бородку, как всегда, когда о чем–то тревожился. Хей выскользнул из комнаты. Покойный сын президента все время незримо сопровождает его в душе.
Теплый, безмятежный майский вечер почти не напоминал о душном, жарком лете, идущем вослед. Выйдя через открытую дверь на балкон, Линкольн положил ладонь на перила, озирая город. Потом обернулся, услышав оклик жены.
— Я здесь.
Вышедшая к нему Мэри Тодд Линкольн впилась пальцами в руку мужа, увидев собравшуюся на улице толпу, озаренную светом факелов. После смерти Вилли она замкнулась и почти не покидала своей комнаты. Порой ее поведение выходило за рамки простой меланхолии — она разговаривала сама с собой и принималась обирать свою одежду. Доктора высказывались о ее состоянии крайне сдержанно, и Линкольн начал опасаться за ее душевное здоровье, хотя не упоминал об этом ни одной живой душе. Вот и сейчас обнял ее одной рукой за плечи, но не проронил ни слова. Боль утраты по‑прежнему оставалась так велика, что они не могли о ней говорить. Собравшаяся внизу толпа пришла в движение — кто–то ушел, кто–то пришел, возбужденные голоса порой вздымались до крика.
— Ты знаешь, что они говорят? — спросила Мэри.
— Наверное, то же самое, о чем вопят уже не первый день. Не сдаваться. Помните Революцию и тысяча восемьсот двенадцатый год. Если англичане хотят войны — они ее получат. И тому подобное.
— Отец… что же будет?
— Мы молимся о мире. И готовимся к войне.
— Нет ли способа остановить это?
— Не знаю, мать. Происходящее подобно лавине, устремляющейся под гору — все быстрее и быстрее. Попробуй встать на ее пути, задержать ее — и она тебя сокрушит. Прикажи я отпустить Мейсона и Слайделла сейчас — и меня могут обвинить в государственной измене, а то и просто‑напросто линчевать. Таков уж общий настрой. Пока что газеты ежедневно подливают масла в огонь, а каждый конгрессмен считает своим долгом провозгласить речь о международных отношениях. Твердят, что войну против Юга можно считать почти выигранной, что мы можем дать бой и им, и всякому, кто будет напрашиваться на неприятности.
— Но как же англичане, неужели они и вправду отважатся на такое страшное дело?
— Ты же читала их ультиматум, весь мир его читал, когда газеты опубликовали его от слова до слова. Мы связаны по рукам и ногам. Я отправил с Лайонсом предложение мира, но они отвергли его с ходу. Нам придется согласиться на их условия, и никак не менее. Согласившись на требования британцев, когда Конгресс и народ так и бурлят, я с равным успехом могу затянуть петлю на своей шее собственными руками.
А их газеты даже похуже наших. Они практически вышвырнули из страны нашего посланника Адамса. Сказали, чтобы без согласия на их условия не возвращался. Он привез кипу лондонских газет, каковые не высказывают ни тени сомнений. Тамошние игроки заключают пари о том, когда начнется война и сколько понадобится времени, чтобы побить нас.
— А Юг?..
— Ликует. Южане ждут не дождутся этой войны и взирают на Мейсона и Слайделла, как на великомучеников. Британия уже признала Конфедерацию свободной и суверенной державой. Обе стороны уже поговаривают о военной помощи.
Толпа вдруг разразилась громкими криками, вспыхнули новые факелы, озарившие цепь солдат, охраняющих Белый дом. На Потомаке светились огоньки сторожевых судов, а еще дальше — огоньки других кораблей и лодок.
— Пойду в дом, — промолвила Мэри. — Понимаю, это глупо, вечер такой теплый, но я вся дрожу.
— К несчастью, у нас гораздо больше поводов, чтобы дрожать.
В доме дожидался министр военного флота Уэллс, поправляя парик перед зеркалом. |