|
Вверх по трапу загремели шаги. В дверь постучали. Я увидел, что Джонс затаил дух. Он был далеко не так спокоен, как хотел казаться. — Войдите. Вошел старший помощник. Он взглянул на нас без всякого удивления, словно ожидал увидеть здесь посторонних, и обратился к капитану по-голландски, на что тот задал какой-то вопрос. Старший помощник в ответ указал глазами на Джонса. Капитан повернулся к нам. Он отложил книгу, словно отчаявшись встретиться сегодня с Мегрэ, и сказал: — У сходен стоит полицейский офицер с тремя людьми. Они хотят подняться на борт. Джонс тяжко вздохнул. Может быть, он увидел, как навеки исчезают Дом Сагиба, восемнадцатая лунка и Бар Необитаемого Острова. Капитан отдал старшему помощнику по-голландски приказ, и тот вышел. — Мне надо одеться, — сказал капитан. Он застенчиво, как немецкая Hausfrau [мать семейства (нем.)], поерзал на краю койки, потом грузно спустился на пол. — Вы позволите им войти на борт! — воскликнул Джонс. — Где ваша гордость? Эти же голландская территория! — Мистер Джонс, пройдите, пожалуйста, в уборную и сидите там тихо, этим вы облегчите дело нам всем. Я открыл дверь в глубине каюты и втолкнул туда Джонса. Он нехотя повиновался. — Я попал в ловушку, как крыса, — сказал он и быстро поправился: — Я хотел сказать, как кролик, — и улыбнулся дрожащей улыбкой. Я решительно посадил его, как ребенка, на стульчак. Капитан натянул брюки и заправил ночную сорочку. Потом он снял с крючка форменный китель и надел, спрятав под ним вышитый воротник сорочки. — Неужели вы разрешите им делать обыск? — возмутился я. Он не успел ни ответить, ни обуться, в дверь постучали. Я знал полицейского офицера, который вошел. Это был настоящий подонок, не лучше любого тонтон-макута; ростом он был с доктора Мажио и умел наносить страшные удары; о его силе свидетельствовало немало разбитых челюстей в Порт-о-Пренсе. Рот у него был полон золотых зубов, скорее всего, трофейных; он носил их напоказ, как индейские воины раньше носили скальпы. Он нагло оглядел нас обоих, пока старший помощник — прыщавый юнец — нервно вертелся у него за спиной. Полицейский бросил мне оскорбительным тоном: — Вас-то я знаю. Маленький тучный капитан — босиком он казался совсем беззащитным — храбро дал ему отпор: — А вот вас я не знаю. — Что вы делаете на борту так поздно? — спросил меня полицейский. Капитан сказал старшему помощнику по-французски, чтобы все его поняли: — Я же вам сказал, чтобы он не брал револьвер на борт? — Он отказался, сэр. Он меня толкнул. — Отказался? Толкнул? — Капитан выпрямился и дотянулся почти до плеча полицейского. — Я пригласил вас на борт, но только на определенных условиях. Кроме меня, на этом судне никому не разрешается носить оружие. Вы сейчас не в Гаити. Эта фраза, произнесенная решительным тоном, привела офицера в замешательство. Она подействовала как магическое заклинание, он почувствовал себя неуверенно. Он обвел взглядом нас, оглядел каюту. — Pas a Haiti? [Не в Гаити? (фр.)] — переспросил он и тут, наверно, заметил много незнакомых вещей: грамоту в рамке на стене за спасение жизни на водах, фотографию суровой белой женщины с волнистыми волосами стального цвета, керамическую бутыль с непонятной наклейкой «болс», снимок амстердамских каналов зимой, скованных льдом. Он растерянно повторил: — Pas a Haiti? — Vous etes en Hollande [вы в Голландии (фр. |
