|
— Я вас не разбудил? — спросил Джонс. — Да нет, я еще не ложился. — Мне обидно за сегодняшний вечер, он прошел не так, как мне хотелось бы. Конечно, возможности были ограниченные. Знаете, в прощальную ночь на море я испытываю всегда какое-то особое чувство — ведь, может, никогда больше не встретимся. Как в ночь под Новый год, когда хочешь получше проститься с непутевым стариком. Вы верите, что бывает счастливая смерть? Мне было не по себе, когда этот черномазый плакал. Словно он что-то увидел. Наперед. Я, конечно, человек неверующий. — Он испытующе на меня поглядел. — По-моему, и вы тоже. У меня было впечатление, что он пришел ко мне неспроста — не только для того, чтобы выразить свое огорчение по поводу испорченного вечера, а, скорей всего, чтобы о чем-то попросить или задать какой-то вопрос. Если бы он мог мне угрожать, я бы даже заподозрил, что он пришел с этой целью. Он выставлял напоказ свою неблагонадежность, как чересчур пестрый костюм, и, казалось, кичился ею, словно говоря: берите меня таким, какой я есть... Он продолжал: — Казначей уверяет, будто у вас и в самом деле есть гостиница... — А вы в этом сомневались? — Как сказать? Но вам это как-то не идет. Мы ведь не всегда правильно указываем данные у себя в паспорте, — объяснил он ласковым, рассудительным тоном. — А что написано в вашем паспорте? — Директор акционерного общества. И это чистая правда, в каком-то смысле, — признался он. — Весьма неопределенно. — Ну, а что написано в вашем? — Коммерсант. — Это еще неопределеннее, — с торжеством отпарировал он. Наши отношения в то недолгое время, пока они длились, были похожи на взаимный еле-еле прикрытый допрос; мы придирались к мелким неточностям, хотя в главном делали вид, будто друг другу верим. Думаю, что те из нас, кто провел большую часть своей жизни в притворстве — все равно, перед женщиной, перед партнером, даже перед самим собой, — могут быстро вывести друг друга на чистую воду. Мы с Джонсом многое узнали Друг про друга, пока не расстались, — ведь все же по мелочам говоришь правду, когда можно. Иногда это облегчает жизнь. — Вы жили в Порт-о-Пренсе, — сказал он. — Значит, вы должны знать тамошнее начальство? — Начальство приходит и уходит. — Ну, хотя бы военных? — Их там больше нет. Папа-Док не доверяет армии. Начальник штаба, как я слышал, прячется в посольстве Венесуэлы. Генерал в безопасности — убежал в Санто-Доминго. Несколько полковников скрываются в доминиканском посольстве, а три полковника и два майора — в тюрьме, если они еще живы. У вас к кому-нибудь из них рекомендательные письма? — Не совсем, — сказал он, но вид у него был встревоженный. — Лучше не предъявлять рекомендательных писем, пока не удостоверишься, что адресат еще жив. — У меня записочка от генерального консула Гаити в Нью-Йорке с рекомендацией... — Помните, что вы уже три дня в море. За это время многое могло случиться. Генеральный консул мог попросить политического убежища... Он произнес тем же тоном, что и казначей: — Не понимаю, что вас-то заставляет ехать обратно, если там такая обстановка. Сказать правду было легче, чем соврать, да и час был уже поздний. — Оказалось, что я скучаю по тем местам. Спокойное существование может надоесть не меньше, чем опасность. — Да вот и я думал, что по горло сыт опасностями, пережитыми на войне. |
