Демонстрирую ему пустые руки: «Смотрите, у меня при себе нет ни одного подозрительного предмета. Я невиновна».

Молодой стюард тут же краснеет. Я весело добавляю: «А вам все-таки доброго вечера. Надеюсь, сегодня ночью вам удастся схватить дерзкого преступника».

По пути в каюту я все еще смеюсь. Давно так не веселилась.

Сажусь в кресло, беру в руки «Комнату Иакова». Правда, в следующий миг выясняется, что сегодня ночью развлеклась не я одна. Девочка с хохотом вбегает ко мне и бросается в кресло напротив меня.

Вытирая с глаз слезы, она продолжает хохотать: «Ты испортила… Ты испортила всем вечер! Капитан… Капитан…»

Не в состоянии договорить, она продолжает заливаться смехом, чуть постанывая и подпрыгивая на кресле. Не удержавшись, смеюсь вместе с ней. Известно же, что смех — заразителен, особенно искренний и в самых неподходящих случаях.

Через несколько минут она, уже устав смеяться и прижав руки к заболевшему от смеха животу, говорит: «Ах, что же ты наделала!» И опять смеется.

— И что же я такого наделала?

Успокоившись и переведя дыхание, она говорит:

«Ты, говорят, исписала стены бассейна отвратительными словами, опозорив нашего Капитана. Пачкать стены храма! Унизить благороднейшее из сердец! Как ты могла?»

— Господи, он и за столом нес свой бред? Нет, такой человек не может быть капитаном — он же сумасшедший!

— Еще как нес! Сначала я решила, что он выпил. Но видела бы ты лица Парвати Норан и других дурней! Видела бы ты их лица!!!

— Могу себе представить, — говорю я. — Ему, бедному, не хватает ни ума, ни смелости. Он страдает от комплексов, вот и выдумывает невесть что. Просто шизофреник. А еще грубый, потому что сумасшедший.

— И все-таки я кое-чего не понимаю. Зачем ты все же исписала стены бассейна?

Она ничего не помнит. Ну и пусть не помнит.

— Для Капитана каждый уголок корабля — храм, — говорю я. — Каждый его поступок это доказывает. И все, что во вред его храму, считается грехом. Я давно заметила, что он человек неуравновешенный, меня еще в первый вечер взбесили его монологи, и я решила над ним подшутить…

— Понятно, — нетерпеливо перебивает она. — Но ты же догадывалась, какой будет его реакция? И как ты все провернула?

Начинаю говорить медленно, чтобы успеть придумать правдоподобный рассказ. Потом внезапно все складывается.

— Смотри, — говорю я. — Когда я ушла от тебя, мне совершенно не хотелось спать. Решила прогуляться по кораблю. Смотрю — из бассейна спустили воду. И мне вдруг ужасно захотелось написать что-нибудь на его стенках. Когда я писала все это, то смеялась, представляя, как шокированы все будут утром, когда это увидят.

Подняв бровь (совсем как Мэри Джейн), она замечает:

— Ты стырила у меня баллончик с краской.

— Ага. Увидев пустой бассейн, я вернулась к тебе в каюту и взяла его. А ты спала себе крепким сном.

— Ну и что ты написала?

Направляюсь маленькому столику, чтобы она не увидела выражения моего лица — врать я совершенно не умею. Выдаю первое, что приходит мне в голову:

— Я написала «СМЕРТЬ МИККИ-МАУСУ».

— Ты написала это на всех стенах?

— Нет-нет. На одной стенке я написала «СМЕРТЬ МИННИ-МАУС». А на дне бассейна…

Тут мне вспоминаются слова героя какого-то детектива: «Сообщай как можно меньше, чтобы снизить до минимума возможность быть пойманной на вранье». И я умолкаю.

Она ничего не замечает.

— Очень смешно рассказываешь, — хихикает она.