Внезапно я понимаю, что именно меня настораживает в ней: все, что она делает и говорит, она когда-то играла в кино. В реальной жизни она вновь проигрывает эти сцены. Совершенствуется в них. Так она научилась быть богиней. А может, она давно утратила связь с реальностью, и для нее что жизнь, что кино — все одно. Но богиня должна беречь себя. Она прекрасно это сознает. Как и важность репетиции. «Важность репетиции», — бормочу я.

Она улыбается:

— Простите, я не расслышала, что вы сказали.

Не стану ее пугать. Она такая красивая. Как Белоснежка из мультфильма Диснея.

Я говорю:

— Мне следовало быть внимательней. С этим ребенком. Она как бомба с часовым механизмом, всегда готова взорваться. А я такая рассеянная, такая грубая, такая… Я глупо вела себя с ней.

— Это не ваша вина, — ее глаза наполняются слезами.

(Опять — сцена, которую все видели много раз.)

— Говорят, она не впервые пытается совершить самоубийство. Такое уже было… Так грустно…

Плечи ее трясутся в беззвучном плаче.

— Ради бога, перестаньте, — говорю я. — С детства не могу смотреть, как вы плачете.

От этой сцены у меня самой слезы на глаза наворачиваются.

— К тому же, это вовсе не попытка самоубийства. Она сделала это только чтобы наказать меня. Потому что я, видите ли, мало ее люблю. То есть, не могу ее любить.

— Понимаю… Как, должно быть, тяжело оказаться в такой ситуации… Пытаться и не суметь полюбить ребенка… Но какого ребенка! — она смотрит куда-то вдаль, гордо выпрямив спину. Теперь она просто светится самолюбованием. Может быть, потом ей захочется сыграть и мою роль: роль няни проблемного ребенка. Уж она-то справилась бы с этой ролью! И текст бы произносила без запинки, и любовь бы изобразила. Ведь в кино с ней уже не раз бывало такое.

А между тем, вы, прекрасная Норан, не должны сталкиваться с жизнью никогда. Грубая, жестокая, полная неожиданностей, которые, кстати, нельзя отрепетировать, жизнь — не для вас. Вы созданы для декораций, грима, света, бутафории, сценария, актеров. Вы должны слышать только одно слово — «Мотор!»

— Можно мне пойти к себе в каюту? Мне уже лучше. Хочу немедленно сойти с корабля. Да и Мэри Джейн с ребенком вряд ли станут продолжать путешествие после происшествия. Мне не стоило соглашаться на эту работу, — говорю я. И тут же чувствую легкую боль.

— Ах, ну что вы! Лежите. О вас есть кому позаботиться. Ах да, совсем забыла. Вам факс пришел. Если не ошибаюсь, от некой… От госпожи Тамары.

Она краснеет. Потому что, конечно же, его прочитала. Но настоящая актриса всегда должна знать, что написано в сценарии. И этот факт меня совершенно не беспокоит. Усталость и боль мгновенно испаряются. Вскакиваю:

— Дайте мне его!

Она неспешно переворачивает страницу «Анны Карениной», затем протягивает мне лист:

— Вот он. Пожалуйста!

— Если вы позволите, я все-таки вернусь к себе в каюту.

— А поесть вы ничего не хотите?

— Поверьте, я сейчас не в состоянии есть. Может быть, позже.

— Понимаю.

На ее лице и в самом деле появляется выражение понимания. Мы вместе выходим из медицинского кабинета. Она идет медленно, плавно покачиваясь, ступая ногами в дорогих легких туфлях на низком каблуке. Выглядит стильно и красиво.

— Я вам так благодарна: как мило с вашей стороны сидеть у моей постели!

— Прошу вас, не стоит благодарности, — у нее дрожат губы, руки, глаза.