– Что удалось накопать на Александрова? – спросила я, пока мы поднимались наверх.

– Ну что… – Кирьянов, поднимаясь по лестнице, дышал тяжелее. Может быть, сказывался возраст, а может быть, нервная работа, дел хватало и без погибшего музыканта. – Ему тридцать лет недавно стукнуло, не женат и не был. Мать ушла к другому, когда Марату было десять, отец умер пару лет назад…

– Да, я знаю, – кивнула я.

– Откуда?

– Вчера имела долгую и крайне содержательную беседу с его великовозрастной поклонницей.

– М-м… Ну, так вот, окончил музыкальное училище, в консерваторию не пошел. Почему – не знаю.

– Но концерты у него были каждую неделю, – заметила я. – На какой этаж мы идем?

– На десятый. Сорок третья квартира.

Я так и думала, что вся ситуация позапрошлой ночи происходила выше девятого этажа. Одна из девушек-соседок рассказывала, что ночью кто-то проходил мимо ее квартиры. Правда, сколь бы вероятным ни было, что Александрова выбросили из его собственных апартаментов, могло оказаться и так, что в этом поучаствовали соседи.

Мы поднялись на десятый этаж. Квартира располагалась сразу напротив лестницы, и к моменту нашего прихода ее уже вскрыли, опечатали, а у двери стоял полицейский. Как пояснил Кирьянов, сделали все еще ранним утром, чтобы не терять времени.

Перебросившись парой слов со стоявшим в охране, Кирьянов сорвал пломбу с двери, и мы вошли внутрь. Полицейский последовал за нами.

Сразу от двери начинался очень светлый коридор, оформленный в духе минимализма. Все вокруг было белым и серым. Серебристые ручки дверей на гарнитуре прихожей, зеркало с травяным принтом, натяжной потолок, по краю которого шла светящаяся лента, и казалось, что потолок парит над тобой, не касаясь стен.

– У него есть вкус, – задумчиво произнес Кирьянов, оглядываясь. – Был вкус.

На вешалке в прихожей висела пара пиджаков – черный и серый. Внизу стояли мужские туфли: коричневые брогированные, как будто сошедшие с картин о Диком Западе, и черные классические. Здесь же на тумбочке стоял раскрытый рюкзак, а рядом с ним лежала красная пластиковая папка со скоросшивателем. Кирьянов открыл ее, чтобы посмотреть:

– Ноты. Всегда удивлялся, как музыканты в них что-то понимают.

Для меня это тоже всегда было загадкой. Притом что я никогда не интересовалась музыкой, то, как из палочек, точек и закорючек получалась мелодия, казалось настоящим волшебством.

Мы двинулись дальше по коридору, и нашим глазам открылась комната, которая, по-видимому, была и гостиной, и рабочим кабинетом. А может быть, только кабинетом, учитывая то, что мы увидели. Справа стоял книжный шкаф, полки в котором были в меньшей степени заняты книгами. В основном там стояли компакт-диски (кто-то ими еще пользуется?), какие-то толстые тетради большого формата (тоже ноты?), а еще огромное количество отдельных листов, сплошь испещренных какими-то пометками, кусочками нотных станов и даже рисунками.

Впереди, слева от шкафа и прямо перед окном, стояло электрическое пианино. Видимо, хозяин хоть и любил «олд-скул» компакт-диски, пианино он предпочел современное, а не то, которое занимало бы полкомнаты, как было в детстве у многих.

В квартире моих родителей когда-то давно тоже было пианино, казалось выражавшее собой все возможные синонимы к слову «неповоротливый». Оно мне казалось таким огромным, что даже гора Эверест, у папы были открытки с ее изображением, не шла с ним ни в какое сравнение.