Слева, почти напротив входа, стояло кресло, в которое сесть не получилось бы даже при самом большом желании, потому что оно до самых подлокотников было завалено нотами. Как и стол. И пол.

Мы с Кирьяновым замерли на пороге. Я старалась понять: то, что я вижу, – это следствие драки и обыска или хозяин квартиры так жил?

– Впечатляет…

– Я слышала, что творческие натуры редко соблюдают порядок в быту, – я не знала, на чем сфокусировать взгляд, осматриваясь, – но чтобы настолько…

Кирьянов двинулся вперед, стараясь наступать между нотными листами. Перемещаясь, подобно монаху из монастыря Шаолинь, которые тренируются, отрабатывая движения на торцах поставленных вертикально бревен, он добрался-таки до окна. Я последовала его примеру.

– Смотри. – Он указал на подоконник.

Судя по кусочкам засохшей грязи и песку, здесь явно кто-то стоял. Я кивнула, а потом осмотрела раму окна, но ничего необычного не заметила.

– Если бы его выбросили, то едва ли бы сначала ставили на подоконник, – продолжил подполковник. – Может, действительно прыгнул сам?

– Пока рано судить, – задумчиво отозвалась я, снова поворачиваясь к полкам. – Для самоубийства тоже нужен повод. Не факт, что кто-то этому не поспособствовал, причем неважно – словом или делом.

– Да, я в курсе, что сейчас суицид – одна из самых распространенных причин смертности в крупных городах. – Кирьянов внимательно оглядел оконную ручку, уже почти потянулся, чтобы повернуть ее, но в последний момент остановился и продолжил исследовать пространство вокруг окна. – Но, как ты, наверное, знаешь, он же может являться следствием соматических или психических заболеваний…

– А может быть результатом каких-то философских или нравственных установок, – перебила я его, читая надписи на компакт-дисках. – Смотри, здесь много классической музыки. Шопен, Рахманинов, Брамс… И еще куча имен на английском, которые мне незнакомы.

– Тоже классика? – Кирьянов отошел от окна и теперь разглядывал разбросанные на кресле бумаги.

– Не знаю. В баре мне рассказывали, что он известный джазовый музыкант. Так что, возможно, это джазовые исполнители.

– Ну, я тут читаю названия произведений. Они на английском, но моих знаний хватает, чтобы их перевести. «Чай вдвоем», «Девушка из Ипанемы», «Летнее время», – начал читать Кирьянов. – Не припомню таких классических произведений. Но я не знаток, конечно.

Я продолжала рассматривать корешки дисков. Имена на них не говорили мне ровным счетом ничего. Какие-то из них повторялись, притом что диски были разные – наверное, разные альбомы. Я сразу заметила, что на этой полке было много пыли – видимо, музыку слушал он нечасто. Что ж, может быть, он и так знал их все наизусть. Внезапно что-то привлекло мое внимание: тонкая полоска на достаточно заметном слое пыли длиной сантиметров десять-двенадцать. И около сантиметра в ширину.

– Кирь, – осторожно позвала я.

– Что такое? – Подполковник поднял голову от очередного листка, найденного им в кресле.

– Здесь как будто что-то стояло.