Застыв на сцене, музыканты выглядели очень гармонично. Я впервые присутствовала на подобном концерте. Здесь не было шоу, не было дыма и ярких прожекторов, равно как не было лазерных лучей или трехмерных проекций. Была сцена и пять замерших на ней фигур. Зрители еще продолжали шуметь, аплодировать, кто-то шуршал листами меню, выбирая, что ему заказать. Скрип стульев, шорох разговоров, смех – все это внезапно прорезал громкий и звонкий голос саксофона. Почти сразу же его поддержала труба, что-то пробормотал контрабас, зашелестели медные тарелки, по которым барабанщик играл самыми кончиками палочек. И в конце концов гитарные аккорды склеили все воедино, заставляя весь коллектив, как единый организм, пробивать музыкой зал до самой дальней стенки, отвлекая от разговоров, еды и даже мыслей.

Я забыла о том, что у меня в руке стакан с виски. Музыка странным образом увлекла меня, как будто настойчиво показывая в голове те образы, которые хотела именно она, а не я сама. Когда я вела машину или ехала в такси, звучащие по радио музыкальные композиции просто заполняли фон происходящего вокруг. Я их не слушала, стараясь понять смысл и настроение, а просто нарушала ими тишину, чтобы дорога стала веселее или чтобы банально не уснуть. Здесь же, на концерте, чувствуя удары басового барабана вместе с нотами контрабаса у себя в груди и путаясь в тех мелодиях, что исполняли другие инструменты, я была готова поклясться, что никогда не испытывала ничего подобного.

Люди вокруг меня застыли, подобно восковым фигурам. Они были не здесь, их взгляды смотрели даже не на сцену, хоть и были направлены в ее сторону. Каждый как будто погрузился в свои мысли, разбуженные сложной музыкой, заполнившей этим вечером бар «Объект». Я была недалека от того, чтобы самой раствориться в происходящем, но лишь одна мысль не давала мне отключиться и просто наслаждаться.

Я на работе.

В этом баре часто выступал погибший музыкант.

Вполне вероятно, его видели те же люди, что сейчас аплодируют музыкантам. Возможно, они даже также жали ему руки и что-то говорили перед концертом, а он им отвечал.

Нужно встряхнуться. Я невольно помотала головой, отгоняя образы, навеянные музыкой, и снова оглядела зал. Конечно, сейчас было значительно темнее, чем до концерта, ведь внимание зала концентрировалось на сцене, освещенной яркими софитами, а все столики погрузились в темноту, но кое-что можно было рассмотреть. Молодая влюбленная пара сдвинула свои стулья, чтобы сидеть не друг напротив друга, а рядом. Девушка положила голову парню на плечо. Болтающие студенты то и дело непроизвольно вздрагивали в такт музыке, начиная раскачиваться или делать какие-то пассы руками. Пожилые джентльмены в жилетках отставили в сторону свое пиво и спокойно слушали, не отвлекая друг друга разговорами.

Я посмотрела на двух мужчин в пиджаках, сидевших ко мне спиной, но не увидела их. В следующий момент я поняла, что, по-видимому, один из них ушел, пока я находилась под впечатлением от начала концерта, и теперь за столиком остался только один бизнесмен. Он уже не делал никаких записей в блокноте – что, впрочем, в такой темноте было бы весьма затруднительно, – а сидел, откинувшись на спинку стула, так же, как и я, потягивая виски. Когда одно из произведений закончилось и зал захлопал, мужчина, глядя на сцену, поднял стакан в приветственном жесте. Трубач заметил это и, улыбаясь, повторил это движение, взяв свой инструмент вертикально, словно кубок. Обратив на это внимание, другие музыканты о чем-то посовещались, кивая друг другу, после чего трубач подошел к микрофону.

– Следующая композиция прозвучит для одного из наших самых дорогих друзей. Для человека, который понимает разницу и не боится об этом сказать, – объявил он, глядя на мужчину в пиджаке.

Кое-кто из зрителей обернулся, стараясь увидеть, к кому обращается музыкант, остальные же остались восторженно смотреть на сцену.