|
Густая седина от висков стремительно поползла по волосам и обелила всю голову. Он мгновенно постарел лет на десять. Бледное лицо превратилось в восковую маску. Бездумно долго сидел на месте, тупо раскачиваясь взад-вперед. Когда появились проблески сознания, сбила с ног мысль, что он оказался слабым, неспособным защитить семью. Жизнь для него становилась невыносимой. Слепо посмотрел в потолок. Боже мой, осталось только одно: удавиться. Залезть в петлю. Чтобы больше ни о чем не слышать и не знать. Однако тут же из груди волнами пошло чувство противления. Убить себя просто. Себя. А Хичков при этом останется благоденствовать. А семья? Кто выручит ее? Нет, удавиться ему нельзя! Нужно остановить Хичкова и выручить семью! Он пока что живой, а, значит, должен, обязан бороться, чтобы перегрызть преступнику глотку.
Поднявшись из-за стола, Гержавин стал ощущать в ногах, которые еще минуту назад были ватными и неуправляемыми, твердость. К нему медленно возвращалось чувство собственного «я». Пройдясь по кабинету, он решительно позвонил Акламину и сказал о звонке. Аристарх в это время ехал от Фокина. Выслушав врача, развернул машину в сторону больницы. Внизу набросил белый халат на плечи, поднялся в хирургическое отделение. Стоило ему переступить порог кабинета врача, как тот сразу заговорил, шагнув навстречу: — Я готов! Глянув на него озадаченно, Аристарх приостановился. На него смотрело другое лицо. В квартире, после посещения его Хичковым, он видел седые виски и прожилки седины в волосах, теперь же голова была сплошь седой. Лицо осунулось и постарело, но при этом растерянного жалкого выражения, как прежде, на нем не было. Безусловно, этот звонок от Хичкова изменил врача не только внешне, но и внутренне. Акламин спросил: — К чему вы готовы? Чуть заикаясь от напряжения, Сергей Сергеевич выдохнул: — Произошло ужасное! Но он об этом пожалеет! Я отправлю его в ад! Я — врач, я знаю, как это сделать! И я сделаю это! — Что вам сказал Хичков? — останавливаясь перед ним, произнес Аристарх, пытливо глядя неулыбчивыми глазами. Очевидно, выговорить то, что он слышал от преступника, а, тем более, показать снимки жены, Гержавин не мог. Это было выше его сил. Однако он не то, чтобы стушевался в ответ, не желая открыться, не сник, не замялся, он налился гневом, вскинул голову и воскликнул: — Это личное! Такое личное, какое не прощается никому и никогда! — Верю! — серьезно сказал Акламин. — Но у меня работа, заниматься личными делами людей! Говорите! — Я готов! — решительно повторил Гержавин. — Я должен своими руками уничтожить Хичкова! Если вы откажете мне, я буду искать его сам! Ничто не остановит меня! Осознание того, что никакой другой информации о разговоре с Хичковым он от врача больше не получит, толкнуло Аристарха предположить, что с семьей Гержавина что-то произошло из ряда вон выходящее или может произойти. Казалось, пылающий местью врач управлялся в эти минуты безрассудством. И действительно готов был ринуться в пропасть головой, не понимая, чем ему грозит это, и какой помехой оперативникам он может стать в работе. Оттолкнуть его сейчас никак нельзя, но и как-то использовать тоже невозможно. Чтобы сбить накал и несколько успокоить Гержавина, Акламин серьезно выговорил: — Хорошо! Я сообщу вам, когда настанет такой момент. Такой ответ явно не удовлетворил Сергея Сергеевича: — Вы не поняли! — воскликнул он. — Я хочу участвовать в его поисках! Сделав вид, что пошел на уступку, Аристарх коротко кивнул: — Я подумаю, как вас можно будет использовать! Сообразив, что другого ответа он не получит, Гержавин неотрывно смотрел в глаза Акламину, словно пытался отыскать в них нечто очень важное для себя. |
