Стоя у другого дивана, Глеб и Ольга молчали, понимая состояние Гержавиных. Хичков от двери смотрел хмуро и безразлично. Подельник беззвучно кривил лицо, косясь на Вадима. Тот, наконец, подал голос:

— Ну, хватит, док, слезу пускать! У тебя здесь работа! Ты тут по просьбе Корозова! Посмотри его жену!

Оторвавшись от своей семьи, Сергей Сергеевич повернулся к Корозовым. Лицо было другим, словно умытое живой водой. Только волосы по-прежнему седые-седые. Подошел к Глебу, схватил его руку, прошептал:

— Спасибо, спасибо…

От двери опять раздался недовольный окрик Хичкова:

— Док, в чем дело? Прекрати слюни пускать! Это мне ты должен говорить спасибо, а не ему. Я мог и не привести тебя сюда! Займись работой, док!

Поймав в рукаве куртки локоть Ольги, Гержавин пожал его, глянул в сторону Вадима и его подручного, и вдруг потребовал твердым докторским тоном, который удивил Хичкова:

— Посторонних попрошу выйти!

Громко недовольно Вадим стукнул кулаком по дверному косяку:

— Док, здесь посторонних нет! Не зли меня! А то больше никогда не увидишь свою семью! Ты тут потому, что Корозов заплатил за свою жену и за твое лечение! Поэтому не разевай рот, а принимайся за дело! Иначе я сам начну лечить, и в первую очередь примусь за тебя!

Вытянувшись во весь свой рост, Сергей Сергеевич терпеливо выслушал и, наклонившись к Ольге, проговорил:

— Вот видишь, Оля, как все получилось. Опять ты моя пациентка. Дай-ка, посмотрю, что у тебя? — снял с нее покрывало с курткой и протянул Глебу.

Взяв все это из его рук, Корозов положил на диван. Гержавин осмотрел синяки и ссадины Ольги. Кровавые полосы ниже спины вызвали у него возмущение. Себе под нос он шептал слова, которые, если б их слышал Хичков, были б восприняты им враждебно, и врачу пришлось бы после этого несладко. Закончив осмотр, Гержавин сам накинул на плечи женщине куртку и подал покрывало, а Вадим, опираясь рукой о косяк, спросил:

— Ну, что, док, жить будет? Ничего страшного? — глянул на Глеба. — Ты доволен, что док осмотрел твою жену? Мое слово — золото! — сделал паузу.

Уловив паузу, Гержавин торопливо взволнованно вставил:

— Ее нужно лечить.

Безразлично пожав плечами, Хичков пробурчал:

— Нас всех нужно лечить, док! Но здесь не лазарет, док! Я только выполнил свое обещание! На этом, все! Собирайся, док! Тебя уже ждут!

— Куда? А моя семья? — ошалело заморгал Сергей Сергеевич, заметался взглядом по жене и детям.

— Ты уже попрощался, док! — Вадим отстранился от дверного косяка, сунул руки в карманы.

— Как попрощался? — Гержавин совсем растерялся, перестал чувствовать под собой собственные ноги.

У его жены упало сердце, она обмерла, и вдруг какая-то внутренняя сила подхватила ее с места, она, заслонив собой детей, выступила вперед:

— Вы не имеете права! — крикнула Хичкову. — Как вы смеете? — вся преобразилась, готовая броситься на Вадима с кулаками, чтобы защитить мужа.

— Брысь! — отмахнулся Вадим. — Я смею!

Переводя возбужденный взгляд с мужа на Глеба и обратно, женщина вскрикнула, упрекая мужчин:

— Что же вы молчите? — возглас ее больше всего относился к Корозову. В нем она чувствовала силу, которая может противостоять преступнику. Мужа знала хорошо. Да, он прекрасный семьянин, любящий отец и любящий муж, настоящий врач, отличный доктор. Когда он у операционного стола, он царь и бог, никто не смеет прекословить ему, потому что он врач от бога. Но в быту он не боец. К большому сожалению.