|
Спустя неделю Бунин почувствовал, что начинает превращаться в примитивное животное, не обращающее внимания ни на что, кроме холода. Кто-то из знаменитых полярников сказал, что холод – единственное, к чему человек никогда не сможет привыкнуть. Что ж, мудрая мысль, вот только зачем он пошел в полярники, раз был таким умным? Холод пронизывал его насквозь. Борода звенела сосульками, пальцы, несмотря на теплые перчатки, едва гнулись. Он настолько обессилел, что даже перестал дрожать. Просто лежал и ждал прихода смерти. Смерть от холода, насколько помнил Бунин, была довольно легкой – просто засыпаешь, и все. Но его мучители, видимо, хорошо знали об этом, потому что температура в карцере все же была не такой низкой, чтобы заморозить человека до смерти. Бунин засыпал с надеждой никогда больше не открыть глаз… и просыпался в холодном аду рыбного трюма. Так прошло много времени. Счет дням он потерял, да и выбраться из карцера тоже уже не надеялся – все его мечты сводились к одному слову: «тепло». Бунин начал надрывно кашлять, каждый новый глоток холодного воздуха словно разрывал легкие изнутри. В какой-то момент ему показалось, что у него идет горлом кровь, но это, к счастью, оказалось не так – просто из-за постоянного напряжения, вызванного кашлем, лопнули сосуды в носу. На следующий день к нему неожиданно пришел врач – хмурая пожилая тетка в зеленой форме без знаков различия. Она сделала ему какой-то укол, от которого потом долго болело бедро, высыпала в алюминиевую миску горсть желтых таблеток и, показав ему два пальца, ушла. Запить таблетки было нечем, поэтому Бунин просто положил их в рот и разжевал. Горечь была такая, что он на мгновение даже забыл о холоде, но уже через несколько часов он почувствовал себя лучше. А потом к нему пришел Чен. Китаец выглядел здоровым и бодрым – его-то небось в рыбном трюме не держали. Он был одет в ту же доху и унты, что и профессор, вот только его одежда, в отличие от бунинской, была чистой. – Рад вас видеть, Степан Борисович, – радушно поздоровался Чен по-русски. Бунин никак не мог ответить тем же, поэтому предпочел промолчать. Чен, впрочем, отлично его понял. – Прошу простить за маленькую накладку, – улыбнулся он. – Наши немецкие друзья оказались чересчур подозрительными, и мне, прежде чем я смог убедить их устроить наше свидание, самому пришлось пройти детальную проверку. – Вы тоже сидели в карцере? – хмуро осведомился профессор. – Нет, но до недавнего времени свободы перемещения у меня не было. Впрочем, теперь все уже позади, надеюсь, что и для вас. – Надеетесь? – саркастически переспросил Бунин. – Все зависит от вас, дорогой Степан Борисович. – Чен огляделся по сторонам, видимо, отыскивая какой-нибудь стул, ничего не обнаружил и остался стоять. – Точнее, от вашего желания помочь нашим немецким друзьям. – Что это еще за условия? В Москве вы обещали мне, что я получу доступ к хранилищу предметов и найду Еву! Почему вы не сдержали своего слова? Чен дружелюбно поглядел на него. – Просто не успел. Но сейчас я пришел как раз для того, чтобы выполнить по крайней мере одно свое обещание. – Да ну? – хмыкнул Бунин. – Вы привели с собой Еву? – Нет. Скоро вы поймете, почему я не мог этого сделать. А вот что касается хранилища предметов – тут дело другое. Оно совсем рядом, и наши немецкие друзья давно о нем знают. Проблема в том, что они не могут туда зайти. – Почему же? – Видимо, потому что оно заперто. Но вы, Степан Борисович, можете попытаться это сделать, и у вас, скорее всего, все получится. – С чего вы взяли? – подозрительно спросил Бунин. Улыбка пропала с лица Чена. – С того, что Ева, которую вы так долго искали, скорее всего, находится именно там. |
