– У меня это вырвалось, когда он сказал мне, что у меня склонность к мелодраме.

Лина рассмеялась.

– Похоже, у вас был прекрасный обед! Сплошной обмен комплиментами.

– Уроки этикета необходимы, – с улыбкой согласилась Присцилла и тут же посерьезнела. – Лина, а почему мне не следовало говорить капитану… мастер-купцу… «поверьте моей глубочайшей радости видеть вас»?

Лина с ужасом посмотрела на нее.

– Ты это сказала? Шану? При людях?

– И на высоком языке, – смущенно призналась ее подруга. – Я безнадежна?

– Неудивительно, что он дарит тебе серьги! – воскликнула Лина, беря ее за руку. – Присцилла, ты больше никогда не должна так говорить. Эта фраза подходит… для брата, наверное, или человека, с которым ты вместе росла… для спутника жизни.

– Правда? Ну, тогда я рада, что я так сказала. Это было именно то, что нужно.

– Присцилла! – взмолилась Лина. – Это совершенно неприлично! Ты больше не должна так делать!

– Хорошо, – благодушно пообещала она. – Думаю, мне это больше не понадобится. – Тут она тихо засмеялась, и Лина затаила дыхание. – Бедняга Сав Рид!

Лина нашла Шана в спортивном зале. У порога она остановилась и стала смотреть, как он взмахивает ракеткой, ударяет мяч, разворачивается, попадает, уклоняется, снова ударяет – все быстрее и быстрее, пока мяч не превратился в белесый потек между стеной и ракеткой. Капитан двигался энергично и элегантно, не промахиваясь, не замедляя движения.

Подождав несколько мгновений, она прошла вперед, направляясь к стене, и услышала, как мяч ударился у нее над плечом.

– Лина! Ты покушаешься на самоубийство? Я мог в тебя попасть!

– Нет, – хладнокровно ответила она, меняя направление движения. – Для этого ты слишком быстр, мой друг.

– Бывают и несчастные случайности.

Шан направился к ней, держа в одной руке ракетку, а в другой – мячик. Волосы его влажными стрелками прилипли ко лбу, придавая ему слегка сатанинский вид. Он тяжело дышал, на рубашке винно-красного цвета видны были темные пятна пота. Лина подавила прилив теплого сочувствия. Она остановилась на предписанной правилами дистанции и строго посмотрела на него.

– Вы вмешиваетесь!

Она заговорила на высоком лиадийском, как старший с младшим.

– Я всегда вмешиваюсь, – мягко ответил он на земном. – И ты это знаешь.

– В данном случае вы прекратите это делать. Немедленно.

Эти слова были по-прежнему сказаны на высоком языке, повелительно – как и полагалось.

– Боже мой! – пробормотал Шан, глядя на нее с очень убедительным недоумением. – Ты не возражаешь, если я сяду?

Она рассмеялась и вместе с ним повернула к боковым скамейкам.

– Ты невыносим! – сказала она уже на земном. – И заслуживаешь выволочки.

– Часто, – сердечно признал он, опуская ракетку и мячик в отверстие в стене и опускаясь на первое попавшееся место. Длинные ноги он вытянул перед собой. – Ну, ругай меня.

Лина нахмурилась. Шан был в странном настроении. Она начала осторожно.

– Шан, давай говорить серьезно. Пожалуйста. Ты можешь причинить вред.

Она осторожно вытянула волокно сознания. Ее встретило сопротивление: знакомая преграда целителя. Шан редко прибегал к столь полному уединению, и во все годы их дружбы он ни разу не делал этого по отношению к ней. Даже тогда, когда трагически погибла его мать, или тогда, когда Эр Том йос-Галан отвернулся от близких и долга, чтобы последовать за ней.