Служилый старательно смотрел в проход, потом потер ладонью подбородок.

Несколько секунд за дверью никто не говорил.

По ответам Елены уже было понятно, как меняется ссора. Сначала она объяснялась, потом начала оправдываться. Теперь признала вину. Если Ивану Васильевичу требовалось только почтение, этого должно было хватить, но он отвечал все жестче.

Я вспомнил жеребца в моечном проходе и его хозяина. Тот тоже получил желаемое: конь попятился и перестал рваться вперед. Мужик после этого только сильнее натянул повод.

Сравнение с конем, конечно, хромало. Иван Васильевич полностью отвечал за собственные действия. При этом развитие злости было знакомым. Елена спорила — царь сердился сильнее. Она признала вину, а лучше все равно не стало.

За дверью что-то резко стукнуло.

Я напрягся. По силе звук не походил на удар посохом. Возможно, кто-то задел лавку или поставил что-то на стол. Почти сразу заговорила другая женщина. Она произнесла «государыня» или «государева», точнее определить не получилось. Иван Васильевич ответил ей несколькими словами, и женщина замолчала.

Так, значит, внутри находились другие люди. Кто-то видел происходящее и все равно не решался вмешаться.

Причину я понимал. На ферме почти всегда находился человек, который мог схватить хозяина за плечо и сказать: «Хватит, сейчас угробишь животное». После этого случалась ругань, иногда доходило до драки, зато все-таки можно было вмешаться. В государевых покоях за такое движение голову отрубят, наверное.

Кто-то за дверью быстро прошел несколько шагов, после чего снова все замолчали. Нет, все же надо вмешаться. Интуиция говорит, что это правильное решение. А она, интуиция, никогда меня не подводила.

Встать на пути Ивана Васильевича и приказать ему остановиться я не мог. Сухой перед царем такого права не имел. Хватать государя тоже нельзя. Один резкий захват сразу превратит меня в напавшего на царя человека.

Если дело дойдет до удара, придется попытаться сбить направление и хотя бы на секунду отвлечь Ивана Васильевича.

Полноценного плана из этого не получалось, сведений было слишком мало. Скорее я вспоминал привычку, оставшуюся от работы с животными: если крупное животное уже рвануло вперед, тянуть его прямо на себя поздно. Иногда проще увести движение немного в сторону.

Тьфу, дурацкие ветеринарные аналогии. Хорошо, что я никогда свои мысли вслух не произносил, иначе уволили бы вчерашним днем.

Я перестал вслушиваться в каждое слово. Разговор все равно доходил обрывками, а додумывать за Ивана Васильевича и Елену становилось опасно. Если события действительно шли к тому, о чем рассказывала экскурсовод, мне требовалось понять, что я смогу сделать.

Первым делом я убрал ладонь подальше от сабли.

Сухой привык держать руку возле рукояти, поэтому я то и дело невольно возвращал ее к поясу. Сейчас это опасно. Человеку, который выхватит оружие в нескольких шагах от Ивана Васильевича, вряд ли дадут время хотя бы на писк.

Саблю я решил оставить в ножнах при любом развитии событий.

Гораздо сложнее было понять, чем вообще можно вмешаться, если царь поднимет руку на Елену.

Хватать государя я тоже не собирался. Внутри к тому же находились другие люди. По редким женским голосам ясно, что Елена пришла со служанками. Царские люди там тоже наверняка были. Стоило мне схватить государя, как дальше пришлось бы объясняться связанным, если до объяснений вообще дойдет.

Возле стены на лавке лежал покров. Идея с ним хороша. Ткань была сложена в несколько раз. Если Елена действительно предстала перед царем в том виде, который он счел неприличным, с покровом в руках я мог приблизиться к ней под понятным для окружающих предлогом. Все равно глупо, конечно, но лучшего решения я не нашел. Да и жить хочется, поэтому ищем самый удобный и реалистичный вариант, да и люди этого времени хотя бы могли понять мотив моего поступка.