Мария Нагая позже родит Дмитрия, младшего сына Ивана Васильевича. Ребенок погибнет в Угличе, а его смерть потом будут разбирать историки. Писатели тоже возьмутся объяснять через нее начало Смуты. Самозванцы и поляки еще вспоминались, зато кто чего признавал и от чего отрекался, я благополучно забыл. Еще бы, меня же в этот период только сам Грозный интересовал. Кто ж знал, что и иная информация пригодится?

Передо мной была будущая мать царевича Дмитрия. Сейчас Дмитрий еще даже не родился. Мария Федоровна шла среди своих женщин. Я отвел взгляд. Интерес к молодой жене царя в моем положении могли объяснить совсем иначе, а рассказывать кому-нибудь про будущий Углич я точно не собирался.

Чуть позади шла другая женщина, старше Марии, хотя тоже молодая. Сухой наконец-то помог, он помнил ее Ириной Федоровной, женой царевича Федора.

Теперь даже при моих дырявых знаниях истории я лучше понимал, как поднялся Борис Федорович. В соборе он стоял возле государя. Из будущего я помнил только то, что когда-нибудь Годунов сядет на русский престол. Его родная сестра уже вошла в царскую семью, сам Борис недавно получил боярство.

Трудно было представить, что через несколько лет об Ирине станут писать в учебниках. Сейчас это была молодая женщина со своей свитой, особого внимания ей не оказывали. В мое время при фамилии Годуновых сразу вспоминался конец династии и Смута, а здесь все выглядело гораздо проще.

И почти сразу мимо прошла Аксинья.

Она шла в стороне от знатных женщин, среди дворцовой прислуги, своей знакомой походкой. Потом Аксинья повернула голову. На таком расстоянии разговаривать было невозможно. Вздумай я сейчас ее окликнуть, Савелий, пожалуй, собственноручно утащил бы меня обратно к лошадям.

Аксинья тоже посмотрела на меня. На секунду она задержала взгляд на кафтане, который Савелий утром очистил от соломы. Потом едва улыбнулась.

Я ответил ей тем же и вспомнил, что рядом стоит Федька.

Мальчишка сегодня собирал достаточно сведений. Савелий подозвал Федьку помочь одному из старших, и парень отошел.

Пока ждали, я вспоминал службу. Среди молитв несколько раз называли митрополита Дионисия, Московского и всея Руси. Сперва я пропустил имя мимо ушей, а теперь сообразил, почему при дворе нет патриарха. Его здесь пока и быть не могло.

До учреждения Московского патриаршества оставались годы, насколько я помню про это время. Верховным русским иерархом сейчас был митрополит Дионисий.

Интересно, а бывает ли Дионисий в Слободе и часто ли приезжает к Государю.

Савелий наконец повел нас от собора.

К конюшне я вернулся с ощущением, что за это утро нахватался информации для размышления больше, чем за последние несколько лет прежней жизни.

Проверку двора я сократил до необходимого. Воронец чувствовал себя хорошо, у кашляющих лошадей ничего нового. Подозрительный овес по-прежнему держали отдельно, ведра различали по узлам. Ермолай сообщил, что возле воды больше не складывают свежий навоз. Люди сами выполняли договоренное. Я прошелся по рядам и проверил, не придумал ли кто лишнего. К счастью, все было хорошо.

Я вернулся к мыслям об утре. Борис Федорович пока выглядел обычным молодым боярином. За ним я вспоминал мертвого Дмитрия и самозванцев. Еще одну вещь я почему-то помнил очень хорошо: при Годунове начнется Великий голод.

В начале семнадцатого века после нескольких неурожаев торговцы поднимут цены на хлеб, люди станут умирать тысячами. Кажется, беда продлится несколько лет. Странно, про Великий голод я помнил, а остальную историю Годунова не очень.

Я присел на край деревянного настила у стойла и попытался посчитать. До голода оставалось около двадцать лет — солидный кусок человеческой жизни и несколько поколений для стада.

Долгий срок. Но так много можно всего сделать за это время.