Федька тут же притащил мой более приличный кафтан. Наверное, это из того дома, где жил Сухой. Савелий нашел на плече соломинку, а на боку пришлось оттирать след конской морды. Парень попытался отряхнуть рукав ладонью и лишь размазал пыль. Савелий отобрал у него кафтан, вычистил как мог и буркнул, что в конюшне можно выглядеть коновалом, а перед Богом все-таки следует привести себя в порядок.

Из конного двора мы вышли небольшой группой. Со мной шли Савелий и Федька, следом несколько конюхов со служилыми из соседней службы. Замыкал всех человек Бельского. Раньше по Слободе я шел так, что я больше смотрел, что вокруг конюшни происходит. Сейчас идти было легче, мы шли мимо служб и дворов.

За воротами царские слуги сновали между строениями. У одного крыльца двое дьяков разбирали листы, дальше кузнецы стучали молотами. Через проезд провели пару оседланных коней, из соседнего двора слуги вынесли корзины с хлебом. В стороне люди с бумагами спорили вполголоса и показывали друг другу записи.

Царская резиденция мало походила на крепость, где все только молятся и ждут государева гнева. Здесь каждый был занят своим делом, чаще всего никак не связанным с моими нынешними неприятностями.

В одной из служебных палат певчие разбирали распев. Старший выслушал общий кусок и остановил их. Одному велел повторить строку, затем вместе с ним запели остальные.

Я невольно сбавил шаг.

Пели хорошо, даже слишком хорошо для людей, которые просто собрались перед службой вспомнить распев. Певчие держали голоса так красиво и вступали вовремя. Старший сразу определял, кто сбился. За открытой дверью лежали книги. Вместо нот на листы нанесли какие-то смутно знакомые знаки.

Федька проследил за моим взглядом.

— Государевы певчие. Перед обедней сходятся.

Он сказал это так, как сказал бы про кузнецов у горна.

Я спросил, все ли они живут здесь. Федька знал немного. Часть певчих состояла при государевом дворе, старшие учили молодых. Чаще других поминали попа Федора Крестьянина. При его имени Савелий добавил, что тот в распевах велик мастер. Больше объяснять никто не стал, да и мне хватило пояснений.

Старший снова остановил певчих и показал одному из молодых место в книге. Тот спел строку один, затем ее повторили все. Теперь старший позволил им петь дальше.

При Иване Грозном я ожидал палачей и стрельцов. Даже иностранный авантюрист удивил бы меня меньше профессиональных певцов, которые часами разбирают церковную музыку.

— Государь их сам слушает? — спросил я.

Федька даже удивился вопросу. Оказалось, Иван Васильевич любит пение и понимает в нем достаточно, чтобы поправлять певчих. Савелий подтвердил это с такой простотой, что сомневаться не приходилось. Для них царское умение петь было е обычным.

За эти дни Иван Васильевич успел показать себя с самых разных сторон. Он мог сорваться на сына, а потом часами сидеть возле его постели. Мог остыть и не срубить головушку тому, кто против его воли пошел — что вообще нонсенс. Теперь выяснилось, что и церковное пение государь знает лучше многих.

К собору сходились со всех сторон. Чем ближе мы подходили, тем сильнее люди различались по положению. Одни шли свободно, с сопровождением, остальные заранее уступали им дорогу. Толкаться или выяснять очередь никому не требовалось: каждый знал свое место.

Тут я вспомнил, как мало знаю о церковной службе. Крещение да редкие походы на Пасху вряд ли подготовили меня к воскресной обедне при дворе Ивана Васильевича.

Я уже приготовился повторять за Савелием, но «Сухой» меня опередил. Я успел снять шапку, механически, будто по памяти тела. Пальцы я сложил иначе, чем привык в прежней жизни: два вверх, остальные к ладони. Перекрестился с поклоном и только потом понял, что собственно делаю.

Попробовал еще раз, уже сознательно, и пришлось подумать, куда деть пальцы.

Пока я не вмешивался, память тела все делала правильно.