Гонца провели, не давая ему ни умыться, ни сменить дорожный кафтан. Иван Васильевич увидел засохшую грязь на сапогах, красные от ветра глаза и еще до того, как дьяк подал письмо, почувствовал знакомое напряжение. От Пскова давно ждали дурных вестей, слишком там намешано всего.

Печать была цела. Государь вскрыл письмо и медленно читал, задерживаясь там, где воеводы писали о последних приступах. Псков устоял. Баторий снова не взял города, людей потерял много, часть орудий отвел, уже не было прежнего напора у осадных работ. На этих строках Иван впервые за утро позволил себе выдохнуть. Значит, все, что туда свозили заранее, все железо, хлеб, порох, люди, которых он оставил Шуйскому, потрачено не зря. Пускай теперь польский король посидит под стенами и посчитает собственных мертвецов.

Радость продержалась недолго. Дальше шли подводы, фураж, поврежденные дороги, железо для починки, новые люди, сменные кони. Зима приближалась, окрестности вычерпали основательно, а войско, даже когда стоит на месте, ест каждый день. Иван Васильевич дочитал до конца, вернулся к середине и затем расспросил гонца уже о том, чего воевода на бумаге мог не заметить: где грязь, на каких дорогах хуже с кормом, часто ли меняют лошадей, сколько обозов видел навстречу. Гонец устало отвечал, без долгих размышлений, рассказывал то, что видел своими глазами.

Бельский вернулся, когда дьяк уже записывал распоряжения. С ним вошел Сухой. Арсений поклонился и встал у стены, явно ожидая неприятного разговора. Иван Васильевич заметил напряжение в плечах и усмехнулся. Наверняка решил, что сейчас спросят про его расспросы, он ведь не дурень, знает, что тут всем все известно. Пусть пока постоит. Иногда полезно посмотреть на человека, когда тот не знает, зачем его позвали.

Государь успел дать несколько приказов по псковским нуждам, когда у дверей появился человек царевича. Иван Иванович просил позволения войти. Тут Иван Васильевич понял, чем закончится спокойное утро.

Сын вошел и отец невольно всмотрелся в него. Шел прямо, помощи не искал, цвет лица вернулся, глаза стали живыми. После той ночи, когда Иван лежал почти без сил и каждое движение давалось с трудом, перемена радовала. Государю даже пришлось удержать себя от слишком явной улыбки.

Иван Иванович поклонился, попросил письмо и прочел его. Он уткнулся в письмо надолго, дважды вернулся к одному и тому же месту. Отец знал этот взгляд, сын уже прикидывал, где можно двинуть людей и чем воспользоваться после неудачи неприятеля.

— Псков выстоял. Сейчас их там и давить, пока после приступов опомниться не успели.

Говорил без слабости, которая еще резала слух. Потом попросил дать ему людей и отпустить к Пскову. Шуйский держится, противник ослаблен, помощь именно сейчас нужнее, чем через месяц. Иван Иванович напомнил, что ездил в походы раньше и способен выдержать дорогу.

Отец слушал и чувствовал, как одновременно хочется обнять его и выгнать из палаты.

Вот ведь поднялся. Еще несколько дней назад едва воду удерживал, а теперь уже собирается отбирать у Батория победу. Иван Васильевич хорошо понимал эту тягу. Сам, услышав об ослабленном враге, первым делом думал, где ударить. В этом сын был весь в него, и именно потому уступать ему сейчас было опасно.

— До Пскова ты доедешь, — сказал государь. — В том сомнения нет.

Иван Иванович явно ожидал другого начала и даже чуть смягчился.

— Тогда позволь.

— Дорога — не все. Приедешь туда наследником. Шуйский командует войском, а рядом встанешь ты. Кто будет решать, чье слово первое, если взгляды разойдутся? Ты скажешь, что подчинишься наказу. Верю. А десяток людей возле тебя начнет шептать, что царевичу негоже слушать воеводу.

Сын возразил, что никаких споров не допустит. Он просит полки не для того, чтобы отнимать власть у Шуйского, а чтобы ударить вместе с ним.

Иван Васильевич подавил в себе первую вспышку раздражения.