Иван Васильевич подавил в себе первую вспышку раздражения. Слишком легко сын говорил о том, что не допустит. Людей нельзя держать в кулаке одним обещанием. Государь слишком рано узнал, как быстро возле всякой власти появляются советчики, каждый со своей правдой и собственной выгодой.

— Ты сейчас думаешь о враге. Я обязан думать еще и о тех, кто встанет вокруг тебя.

— Значит, я годен только на то, чтобы читать бумаги и сидеть здесь?

Вот здесь сын был прав.

Иван Васильевич резко повернулся к нему. Он нахмурился так, что дьяк невольно отступил. Государь увидел это движение боковым зрением и еще сильнее разозлился.

— Не переиначивай мои слова.

Иван Иванович тоже вспыхнул. В нем накопилось слишком многое, и слабость, и лекарства, и запреты, да и отец.

— А как их понимать? Я прошу дело — мне дают постель. Прошу войско — мне опять говорят ждать.

Иван Васильевич потянулся туда, где стоял посох. Само движение было привычным, когда разговор надо закончить, когда испытывают волю Государя.

Он остановил руку на полпути и опустил ее. Перед глазами встал совсем другой Иван — на постели, да с кровью у виска.

Государь тихо заговорил.

— В тот день я вспылил, не подумавши. Второго раза не будет. Но и ты пойми: я не стану соглашаться со всем, чего ты потребуешь.

Сын смотрел немного удивленно.

— Я не прошу соглашаться со всем.

— Вот и хорошо. Тогда услышь отказ как государево решение, а не как обиду отца. Под Псков сейчас не поедешь.

Это прозвучало жестко, Иван сам почувствовал, как вернулась уверенность. Власть для него никогда не была правом приказывать. Сына он хотел сохранить, а не сломать.

Еще несколько минут Иван Иванович спорил уже без особого задора, просил хотя бы допустить его к псковским бумагам, дать следить за снабжением и ответами воевод. На это отец согласился. Здесь сын действительно мог быть полезен.

Пока они говорили, Иван Васильевич обратил внимание на Сухого. Все остальные следили за словами и лицами. Арсений иначе смотрел на царевича. Когда Иван Иванович вошел, взгляд Сухого прошел по походке. После долгой речи задержался на руке, которой царевич один раз оперся о край стола. Потом — на груди, когда дыхание участилось.

Сначала Государя это даже задело. Он с сыном говорит о войне, а коневал считает, как тот ноги переставляет. Потом Иван понял, что именно видит.

Сухой продолжал делать то же, что делал ранее у постели, следил за больным.

Иван Иванович простоял весь разговор, мыслил ясно. Сын поклонился и ушел сердитым, хотя прежней ярости в нем уже не было. У двери даже не замедлил шага.

Иван Васильевич проводил его глазами, затем посмотрел на Бельского и Сухого. Решение, которое утром казалось одним из возможных, теперь стало гораздо яснее. Ивана Ивановича надо занять, пусть побудет несколько дней вдали от Слободы.

Бельский стоял рядом, Сухой ждал у стены. Иван уже собирался вернуться к разговору, ради которого его вызвали, когда вошел дворовый слуга и доложил Бельскому, что у гонца с западной дороги возникла заминка. Лошадь после перегона привели к конюшне, после снятия седла она начала беречь переднюю ногу, а ямской человек требует коня обратно: до своего яма ему еще возвращаться, там сменных голов мало.

Иван сперва хотел вспылить и велеть конюшенным самим разобраться. Потом посмотрел на Арсения. Все, что Государь знал о его работе, пока пришло со слов: Бельский рассказывал про Воронца, конюхи — про корм, лекарские люди — про царевича.

— Пойдем, — сказал Иван. — Заодно увижу, что ты там с конями делаешь.

Сухой поклонился, явно озадаченный тем, что прлисходит. Государь заметил, как у Сухого ушло напряжение из плеч.

Во дворе пахло мокрой землей и навозом. Гнедого мерина расседлали.