|
Благодаря этому она почувствовала себя непринужденно и стала говорить с ним, как с человеком своей профессии. Непринужденность придала ей больше наивности и хорошего расположения духа, чем дозволило бы почтение, подобающее имени всесильного первого министра. Г-н фон Кауниц нашел ее очаровательной. В течение целого часа он занимался исключительно ею. Маркграфиня была в большом негодовании от подобного нарушения приличий. Она ненавидела вольность больших дворов, привыкнув к церемонной торжественности малых. Но изображать маркграфиню у нее больше не было никакой возможности: она перестала ею быть. Императрица допускала ее к себе и даже обходилась с ней довольно благосклонно, оттого что маркграфиня отреклась от лютеранства и перешла в католичество. Такой лицемерный поступок при австрийском дворе извинял всякий неравный брак, даже всякое преступление. В этом отношении Мария- Терезия следовала примеру отца и матери, принимавших всех, кто, желая избежать преследования и глумления в протестантской Германии, переходил в лоно римской церкви. Но хоть маркграфиня и стала католичкой, она ничего не значила в Вене, а фон Кауниц был все. Как только Консуэло пропела третью арию, Порпора, хорошо знакомый с этикетом, сделал ей знак, свернул ноты и вышел вместе с ней через маленькую боковую дверь, не обеспокоив своим уходом благородных особ, соблаговоливших внимать ее божественному пению. - Все идет как по маслу, - проговорил маэстро, потирая руки, когда они очутились на улице в сопровождении Иосифа, несшего факел, - Кауниц, старый дурак, знает толк в музыке; благодаря ему ты далеко пойдешь! - А кто он такой, этот Кауниц? Я его не видела, - сказала Консуэло. - Как не видела, путаная голова? Да ведь он с тобой говорил больше часа. - Не тот ли маленький человечек в розовом жилете с серебром, наболтавший мне столько сплетен, что мне казалось, будто я слушаю старую билетершу? - Он самый. Что же тут удивительного? - А я нахожу это очень удивительным, - ответила Консуэло, - у меня было совсем иное представление о государственных людях. - Потому что ты не видишь, как движется государственная машина, а если бы ты видела, то удивилась бы, как могут государственные люди быть чем-либо иным, кроме старых сплетниц. Ну, не будем больше об этом говорить - займемся лучше нашим ремеслом на этом маскараде шутов. - Увы, маэстро, - задумчиво промолвила девушка, пересекая большую площадь у вала и направляясь к своему убогому жилищу, - я как раз спрашиваю себя: во что обращается наше ремесло среди этих равнодушных и лживых масок? - А во что ты хочешь, чтобы оно обратилось? - возразил Порпора своим резким, отрывистым голосом. - Оно не может обратиться ни в то, ни в иное: при любых условиях, счастливых или тяжелых, торжествующее или презираемое, оно всегда остается самим собою - самым прекрасным, самым благородным ремеслом на земном шаре. - О да! - сказала Консуэло, беря учителя под руку и замедляя его обычно торопливый шаг. - Я понимаю, что величие и достоинство нашего искусства не могут быть ни унижены, ни возвышены из-за легкомысленных или безвкусных капризов, которые управляют миром; но почему позволяем мы унижать свою личность, почему подвергаем себя презрению профанов или их поощрению, порой еще более унизительному? Раз искусство священно, не священны ли и мы, его жрецы и левиты? Почему не живем мы в своих мансардах, радуясь, что понимаем и умеем чувствовать музыку, зачем нужно бывать в их салонах, где нас слушают, перешептываясь, где нам аплодируют, думая о другом, и где стыдятся признать нас хоть на минуту людьми, после того как мы перестали фиглярничать, точно скоморохи? - Эх! Эх! - проговорил Порпора, останавливаясь и стуча палкой по мостовой. |
