|
.. Черт побери этого дурака! - закричал маэстро, отталкивая Иосифа, который, страстно желая услышать восторженную речь учителя, незаметно приблизился и толкнул его локтем. - Он наступает мне на ноги, заливает меня смолой своего факела! Пожалуй, подумаешь, что он понимает, о чем мы говорим, и хочет почтить нас своим одобрением! - Иди справа от меня, Беппо, - сказала девушка, делая Гайдну знак. Ты своей неловкостью выводишь из себя маэстро. - И, обращаясь к Порпоре, продолжала: - Все, что вы говорите, друг мой, - благородный бред. Это ничего не поясняет мне, а опьянение гордостью не облегчает даже самой маленькой сердечной раны. Меня мало трогает, что, родившись королевой, я не царствую. Чем больше я вижу великих мира сего, тем больше внушают они мне сожаления. - Ну, не то ли я тебе говорил? - Да, но не об этом я вас спрашивала. Они жаждут что-то изображать собой и властвовать. В этом их безумие и их ничтожество. Но раз мы выше, лучше и умнее их, зачем же противопоставляем мы свою гордость их гордости, свою царственность их царственности? Если мы обладаем достоинствами более значительными, если владеем сокровищами более завидными и более драгоценными, к чему ведем мы с ними эту жалкую борьбу, ставя нашу доблесть и наши силы в зависимость от их капризов, зачем низводим себя до их уровня? - Этого требуют достоинство, святость искусства, - воскликнул маэстро, - они превратили подмостки, именуемые миром, в поле сражения, а нашу жизнь - в мученичество. И вот мы должны сражаться, должны проливать кровь из всех наших пор, чтоб доказать им, умирая в муках, изнемогая от их свистков и презрения, что мы - боги или по меньшей мере законные короли, а они - подлые смертные, наглые и низкие узурпаторы! - О маэстро, как вы их ненавидите! - воскликнула удивленная Консуэло, дрожа от ужаса. - А между тем вы склоняетесь перед ними, льстите им, щадите их и удаляетесь из салона через маленькую боковую дверь, почтительно подав им два или три блюда вашей гениальности. - Да, да, - ответил маэстро, потирая руки с горьким смехом, - я насмехаюсь над ними, раскланиваюсь перед их бриллиантами и орденами, подавляю их двумя или тремя своими аккордами и поворачиваю им спину в восторге, что могу уйти, спеша избавиться от их глупых физиономий. - Итак, - снова заговорила Консуэло, - значит, апостольская миссия искусства - битва? - Да, битва: слава храброму! - Насмешка над дураками? - Да, насмешка: слава умному человеку, умеющему сделать ее кровавой! - Средоточие гнева, непрерывная злоба? - Да, и гнев и злоба: слава энергичному человеку, который поддерживает их в себе непрестанно и никогда не прощает! - И ничего больше? - Ничего больше в этой жизни! Слава для истинного гения приходит только после смерти. - Ничего больше в этой жизни? Уверен ли ты в этом, маэстро? - Я уже сказал тебе! - В таком случае это очень мало, - вздохнув, промолвила Консуэло и подняла глаза к звездам, блестевшим в чистом голубом небе. - Как очень мало? Ты смеешь говорить, жалкая душа, что этого мало? - закричал Порпора, снова останавливаясь и с силой тряся руку ученицы, в то время как Иосиф от страха выронил факел. - Да, мало, - спокойно и твердо ответила Консуэло, - я уже говорила вам то же самое в Венеции при очень для меня тяжелых и решающих для моей жизни обстоятельствах. |
