|
И я боюсь, что ничего не смогу для вас сделать. - Если я имею дело с материнским сердцем Марии-Терезии, - ответила Консуэло, растроганная словами императрицы (их банального оттенка бедняжка, увы, не поняла), - то я готова стать пред этим сердцем на колени и молить его, но если это... - Продолжайте, дитя мое, - промолвила Мария-Терезия, которой почему-то безотчетно хотелось, чтобы это оригинальное создание упало перед ней на колени, - выскажите до конца свою мысль. - Если же я имею дело с правосудием вашего императорского величества, то, сознавая себя столь же невинной, как чистое дыхание, не способное заразить воздух, которым дышат сами боги, я чувствую в себе всю гордость, необходимую, чтобы быть достойной вашего покровительства. - Порпорина, - проговорила императрица, - вы умная девушка, и ваша оригинальность, оскорбительная для любой иной женщины, мне по душе. Я уже сказала вам, что считаю вас искренней и тем не менее знаю, что у вас есть в чем исповедаться передо мной. Почему вы колеблетесь? Хотя ваши отношения и чисты - я не хочу в этом сомневаться, - но вы любите Иосифа Гайдна. Ведь ради того, чтобы чаще видеться с ним, - допустим, даже ради заботы об его музыкальных успехах у Порпоры, - вы отважно рискуете самым священным, самым важным в нашей женской доле - своей репутацией. Но, быть может, вы боитесь, что ваш учитель, ваш приемный отец не согласится на ваш брак с бедным, неизвестным музыкантом? Быть может, - хочу верить всему, что вы говорили, - молодой человек любит другую и вы с присущей вам гордостью скрываете свою любовь и великодушно жертвуете своей репутацией, не извлекая из этого самопожертвования никакого личного удовлетворения? Так вот, милая девочка, будь я на вашем месте, представься мне случай, как вам сейчас, - случай, какой, быть может, никогда не повторится, - я открыла бы сердце своей государыне и сказала бы ей: "Вы все можете и хотите мне добра, вам вручаю я свою судьбу; уничтожьте все препятствия. Одним своим словом вы можете изменить намерения и моего опекуна и моего возлюбленного. Вы можете осчастливить меня, вернуть мне всеобщее уважение и поставить меня в такие условия, что я посмею надеяться поступить на императорскую сцену". Вот какое доверие вы должны были бы питать к материнской заботливости Марии-Терезии, и мне прискорбно, что вы этого не поняли. “Я прекрасно понимаю, великая государыня, - думала про себя Консуэло, - что по какому-то странному капризу избалованного ребенка-деспота тебе хочется, чтобы Zingarella обняла твои колени, ибо тебе кажется, что ее колени не хотят сгибаться перед тобой; а это для тебя случай небывалый. Но ты не дождешься этой забавы, разве только докажешь мне, что заслуживаешь моего уважения". Все это и многое другое промелькнуло в ее голове, пока Мария-Терезия читала ей наставления. Консуэло сознавала, что играет судьбой Порпоры, зависящей от фантазии императрицы, а будущность учителя стоит того, чтобы немного смириться. Но ей не хотелось смиряться понапрасну. Ей не хотелось разыгрывать комедию с коронованной особой, которая, конечно, умела это делать не хуже ее самой. Она ждала, чтобы Мария-Терезия показала себя действительно великой, и тогда готова была искренне преклониться перед нею. Когда императрица кончила свое поучение, Консуэло сказала: - Я отвечу на все, что ваше величество соблаговолило мне высказать, если вашему величеству угодно будет мне приказать. |
