Было слышно, как она повесила костюм в стенной шкаф и, тяжело прошагав по палате, остановилась рядом с медицинским роботом. Робот жалобно пискнул, словно она дернула его за особо чувствительный рецептор. Медсестра теперь уже не казалась мне стремительной и грациозной. Очень некрасивая громоздкая женщина, которой давно следовало подумать о пластическом хирурге или даже о замене всего тела. Как тошнотворно смотрятся ее обнаженные коленки. Какое у нее сердитое лицо. Настоящее чудовище. Как она могла показаться мне симпатичной? Наверное, когда в первую секунду осознаешь, что каким-то чудом остался жив, все вокруг кажется привлекательным.

— С вами все в порядке, — громогласно объявило чудовище, пощелкав кнопками на пульте управления роботом. — Мы заменили вам селезенку, оба легких, удалили восемнадцать осколков, срастили семь сломанных ребер и установили протез вместо раздробленного позвонка. — Выражение лица медсестры несколько смягчилось.

По-видимому, список выполненных работ согрел ее профессиональное сердце.

— По нормам мирного времени, вы еще не готовы к выписке, но сейчас у нас большой дефицит мест. Вам придется продолжить лечение амбулаторно. Соответствующие рекомендации и медикаменты вам будут выданы.

Вот и прозвучало страшное: «по нормам мирного времени». Кровь на тротуарах мне не приснилась.

— Сколько я здесь провалялся?

Она задумчиво посмотрела в потолок и, очевидно, получив справку из регистратуры, бодро отрапортовала.

— Двадцать два часа десять минут. Объективного времени, конечно.

— Темпокамера? — со знанием дела поинтересовался я.

— Безусловно. Человечеству нужны солдаты, и вас не стали откладывать в долгий ящик. Мы поместили вас в темпокамеру сразу после того, как провели все необходимые процедуры. Для вашего тела прошло полгода субъективного времени. Полностью завершить лечение не удалось из-за недостатка темпокамер.

У меня возникло ощущение, что она дословно пересказывает мне все, что диктует ей робот из регистратуры. Только сленговый оборотец «долгий ящик» придал ее монотонному монологу некоторый налет человечности. «Долгим ящиком» в медицинских учреждениях называли анабиоз, в который погружали тяжелораненых или недавно убитых, когда не могли оказать им немедленную помощь.

— Есть хочется, — пожаловался я, переварив полученную информацию.

— Ваш организм обеспечен всеми необходимыми питательными веществами, — отрезала она и снова защелкала какими-то кнопками. — Следующий прием пищи — за пределами стационара. Документы для вашей выписки оформлены и зарегистрированы. Мы вас не задерживаем.

Намек был более чем прозрачен, но я ждал, когда эта дамочка выйдет, чтобы спокойно облачиться в «дежурный костюм». Не в моем стиле — бегать голышом в присутствии малознакомой женщины. Однако медсестра безжалостно игнорировала мои мучения. Даже закончив работу, она так и торчала рядом с притихшим роботом. Наверное, ей нужно было подготовить палату для следующего пациента и она, в свою очередь, ждала, когда я оденусь. Вздохнув, я скинул одеяло прямо на пол и встал. Колени слегка дрожали. Шесть месяцев в темпокамере не прошли даром, и первое время меня будет покачивать из стороны в сторону. Но все же это лучше, чем полная замена тела, когда целую неделю попадаешь ложкой в ухо вместо рта, а ковыряние в носу превращается в опасную для зрения процедуру.

— Я хотела предупредить вас, товарищ Ломакин, — сказала медсестра у меня за спиной.

Ее голос и до этого не отличался нежностью, однако сейчас в нем лязгнуло самое настоящее железо.

— Предупредить? О чем? — Я старался не очень поспешно натягивать бесплатные черные трусы, дабы она не решила, будто я смущен или стесняюсь.