– Никто никогда не узнает об этом. Переправь в очередной раз летопись Синанджу – и все.

– Довольно! – сказал Чиун. – Не слитком ли много оскорблений в адрес пожилого человека ты позволил себе за один день? Неужели в тебе нет ни капли жалости? Персы всегда отличались бессердечием. Как быстро ты стал похожим на них.

Римо направился к двери. Пропитанная морской солью одежда скрипела при каждом его движении. У порога он остановился.

– Папочка!

Чиун молчал.

– Папочка, – снова позвал Римо.

Чиун обратил на него сердитые светло карие глаза.

– Я хочу тебе сказать одну вещь, – печально сказал Римо, понизив голос.

Чиун важно кивнул.

– Ты хочешь покаяться? Говори.

– Высморкайся через ухо, папочка!

И с этими словами Римо проворно выскочил за дверь.

* * *

Было приказано быть начеку и смотреть в оба. Но двое охранников, которые прохаживались по коридору напротив входа в ливийский сектор, не обратили внимания на жесткую складку у рта Римо. Не увидели они и того, что глаза у него блестят мрачным блеском, а зрачки сильно расширены.

Они видели лишь хлипкого на вид белого парня в непросохшей одежде, который шел по коридору и громко разговаривал сам с собой:

– Мне надоело быть козлом отпущения для всех и каждого! Слышите? Надоело! Сперва один, потом другой! Смитти осуждает меня за то, что я ушел из КЮРЕ, хотя в этом был виноват Чиун. Теперь Чиун бранит меня за то же самое, хотя это его вина. Как вам это нравится? Все обвиняют меня, а мне кого прикажете винить?

Римо брел по коридору с низко опущенной головой. Его напитавшиеся водой мокасины утопали в мягком ковре. Двое ливийских стражей преградили ему путь.

– Стой! – скомандовал один из них, повыше ростом и пошире в плечах.

На смуглом арабе был черный костюм в тонкую полоску и черная рубашка с белым галстуком. Его темные, обильно умащенные волосы были зачесаны назад. Он протянул правую руку, и она легла на плечо Римо.

Римо поднял глаза и увидел детину выше его па целых четыре дюйма. Тот выпалил очередь из арабских слов.

– Говори по английски, олух! Я ведь не из ваших торговцев коврами, чтоб их черти взяли!

Высокий страж широко осклабился.

– Я спрашивал, что ты здесь делаешь, маленький человек с большим нахальством. После восьми часов вечера этот коридор закрыт для посторонних.

На лице Римо появилась улыбка, не предвещающая ничего хорошего.

– Гуляю.

Рядом с первым встал второй охранник, одетый так же, как первый, если не считать черно белых туфель с узкими носами.

– Это американец, – сказал он.

Первый охранник недобро усмехнулся и сжал рукой плечо Римо.

– О, американец! Значит, ты фашист, расистская сволочь, прихвостень империализма?

– Нет, – сказал Римо. – Я – стопроцентный янки, меня зовут Янки Дудл, я родился в День независимости в рубашке со звездами и полосами.

– Я думаю, надо его задержать, а утром допросить, – сказал первый стражник.

Он сжал плечо Римо еще крепче, но тот, по видимому, этого не почувствовал.

– Как идут дела в Ливии? – спросил Римо. – Сколько детей убили ваши храбрые налетчики на этой неделе?

– Хватит болтать, грязная свинья! – сказал второй охранник. – Бери его, Махмуд, запрем его в камере для допросов.

– Верно, Махмуд, – поддержал его Римо.