— Не понимаю, как мы, тысячный коллектив, терпим в своей среде человека, совершившего такую подлость?

 

— Говорите о Зайцеве! — перебила ее Вера Малинина.

 

— Это неразрывно связано, — отпарировала Римма. — Ведь в газете написано черным по белому, что именно благодаря плохому влиянию бригадира совершили преступление Зайцев и Кочетов. А на деле получается — и плохого влияния не было, и преступления никакого не было. Просто так получилось, что некий вор и негодяй сыграл на руку заместителю главного инженера и он не преминул воспользоваться этим в своих недостойных целях…

 

Ну, если мне хлопали, то Римме устроили настоящую овацию. Корреспондент что-то записывал, торопясь, в свой блокнот.

 

На трибуне незнакомая мне пожилая работница из кузнечного цеха, в синей сатиновой блузе и черной юбке — прямо с работы.

 

— Это ведь… комсомольское собрание, — нерешительно промямлил Женя, взглянув на Веру Малинину.

 

Она хмурилась, нервно кусала губы и все закладывала за ухо льняную прядку волос. Веру Малинину я знал. Неплохая, вообще-то, девушка, старательная, активная, но она привыкла уважать Родиона Баблака. А главное — привыкла к штампу, считала, что только так, по штампу, и должны все действовать. Вот почему она насторожилась, когда увидела эту пожилую женщину.

 

Работница обратилась к ребятам:

 

— Прошу меня выслушать. Специально пришла!

 

В зале поднялся такой крик, что Женя торопливо махнул рукой. Женщина живо взобралась на эстраду, стала рядом с кафедрой и пригладила без того гладкие волосы. В руках она держала цветастую капроновую косынку.

 

Приведу ее выступление целиком, как привел его целиком московский корреспондент в своем очерке.

 

— Товарищи комсомольцы, я тоже была комсомолкой здесь же, на этом самом заводе, пока не выбыла по возрасту. На морзаводе я работаю прессовщицей более двадцати лет. Здесь и мужа нашла, только развелась с ним скоро — характерами не сошлись. Осталась с двумя детьми. Сами понимаете, нелегко одной-то… Бабка слепая помогала мне, да много ли помощи от слепой? Придешь с работы — хоть за что хватайся: на базар беги, по магазинам. Здесь постоишь, там постоишь — обед надо готовить, в комнате прибрать, постирать, выгладить, зашить что — на мальчишках так все и горит. Все давно уснут, а я все вожусь. Часа свободного не было детям уделить…

 

И просмотрела я своего старшенького… Теперь в колонии отбывает. А за ним и младший — погодки они у меня — по той же дорожке было пошел… Все, как у того вначале. И просила я его, и порола — ничего не помогает. Работаешь и слезами заливаешься: пропал и второй сын! Засосут его ворюги эти проклятые. Я бы их всех постреляла, чтобы зараза от них не шла. И вдруг смотрю: другой какой-то стал парнишка. Повеселел, подобрел, совесть в нем проснулась. Приду с работы — он мне уже все прибрал, за хлебом сбегал. Бабка не нахвалится внучком — правнук уж он ей. Ласковый, говорит, такой стал! И только разговоров у него про какого-то Ермака. После уж узнала, что это наш, морзаводской, на стапеле работает, в бригаде коммунистического труда.

 

То этот Ермак везет их в лес на какой-то кордон, то на маяк, то им рассказывает про своего друга, какие тот умел делать корабли, когда был совеем маленьким, то книжки им… Сам чуть постарше этих пацанов, ростом то он и совсем не вышел, а сумел заставить их уважать его, а потом и самих себя… А уж кто понял, что и он человек, ни в жизнь не пойдет воровать.